О личности Чехова

О жизни Чехова написано уже очень много. Но до сих пор личность Чехова не становилась предметом специального изучения.

Исключением является статья известного психолога и психотерапевта М.Е. Бурно «О психастеническом мироощущении А.П. Чехова (в связи с рассказом «Черный монах»)». В ней автор пишет: «Думаю, что Антон Павлович Чехов — психастеник. Это не душевная болезнь, а определенный болезненный характер. <...> Гениев со здоровой душой нет вовсе, и подлинное глубокое творчество всегда есть серьезное лечение гения»¹. Далее он так характеризует психастеника: «Существо психастенического склада: в слабой, вяловатой чувственности <...> Блеклая чувственность с неловкой, рабски-тревожной неуверенностью в своих чувствах психологически понятно соединена в психастенике с компенсаторной склонностью к тревожному анализу-размышлению о себе и мире и с внешне скромной одухотворенностью»².

Но главное в психастенике — тревожная мнительность, и она не обнаруживается у Чехова. Также обращает на себя внимание то, что М.Е. Бурно в подтверждение своих выводов цитирует письма писателя 1893 г. и одно 1892 г. Ни до этого времени, ни после в письмах Чехова «психастенических» жалоб и суждений не содержится. Я полагаю, что в этот период своей жизни писатель переживал упадок психической деятельности, что и стало причиной тех его высказываний, на которые опирается М.Е. Бурно, объявляя Чехова психастеником.

Психологи делят всех людей на ряд типов личностей (или психотипов). Но типы личностей в чистом виде в жизни не встречаются, каждый человек есть комбинация нескольких психотипов, но при этом один из них является доминирующим.

М.-В. Нэнси отмечает: «Большинство действительно оригинальных художников имеет сильный шизоидный радикал почти по определению, поскольку они должны противостоять рутине и вносить в нее новую струю. Более здоровый шизоид направит свои ценные качества в искусство, научные исследования, теоретические разработки, духовные изыскания»³.

Я полагаю, что Чехов принадлежал к шизоидному типу личности, точнее, шизоидный психотип в нем доминировал. (Конечно, Чехов не единственный шизоид в отечественном искусстве. Как о шизоидах психологи пишут о Пастернаке, Мандельштаме, Набокове, Шагале, Кандинском, Скрябине, Шостаковиче, Стравинском.) Шизоидный тип в жизни встречается относительно редко. При этом трудно судить, был ли Чехов акцентуированной личностью, находящейся на грани между нормой и заболеванием.

Я обосную свое утверждение и покажу, как шизоидные особенности личности писателя отразились в его творчестве и мировоззрении.

Надо подчеркнуть, что сказать, что Чехов шизоид, не значит исчерпать главное в нем, но шизоидность была доминантой его личности.

Шизоидный психотип включает в себя целый ряд подтипов, которым характерны различные особенности личности. Но у этих людей есть общее, которое их объединяет.

Шизоид боится быть поглощенным окружающими людьми, миром в целом. Он боится раствориться в окружающих и в итоге утратить свою индивидуальность, которую считает высшей ценностью. Из-за страха перед другим шизоид старается избегать тесной душевной близости, интимных связей. Он оказывается в той или иной мере отчужденным, отстраненным от остальных людей. Продемонстрируем эту отчужденность от окружающих у Чехова.

А.П. Кузичева пишет: «Чехов, по воспоминаниям родных, в детстве часами играл сам с собой. В отрочестве не бежал приятелей, но не скучал без них. В юности был поглощен чем-то своим, не вел дневников, в старших классах гимназии ни с кем не сближался. В молодости, даже в компании, в общем разговоре казался одновременно самим по себе, и слушающим, и говорящим, и наблюдающим, и думающим о чем-то своем. Он словно оберегал внутреннее одиночество, свою уединенность, потаенность»⁴.

Вот что писали современники об отношении писателя к людям. «Всех неизменно держал на известном расстоянии от себя» (И.А. Бунин)⁵. «...Он никому не раскрывал и не отдавал своего сердца вполне <...> но ко всем относился благодушно, безразлично в смысле дружбы» (А.И. Куприн)⁶. И.Н. Потапенко писал в своих воспоминаниях: «Самые близкие люди всегда чувствовали между ним и собою некоторое расстояние. И потому я утверждаю, что у Чехова не было друзей. <...> он-то свою (душу. — П.Д.) не раскрывал ни перед кем»⁷. Вл.И. Немирович-Данченко писал: «...Я не знаю, был ли Антон Павлович вообще с кем-нибудь очень дружен. Мог ли быть?»⁸.

О.Л. Книппер не раз упрекала мужа за то, что он с ней не до конца откровенен. 30 ноября 1901 г. она писала ему: «Мне интересен только ты, твоя душа, весь твой духовный мир, я хочу знать, что там творится, или это слишком смело сказано и туда вход воспрещается? Нет, право, Антон, мною овладевает какое-то беспокойство, какая-то тоска, отчаяние, когда я чувствую, что ты от меня отдаляешься, и когда я начинаю мало понимать тебя». Книппер просила мужа: «Пиши ты мне больше о себе. Я не знаю, что у тебя в голове, чем заняты мысли, все от меня далеко, все мне чуждо. Ты со мной ничем решительно не делишься, а еще называешь подругой. Пишешь мне о погоде, о которой я могу узнать из газет» (письмо от 14 января 1902 г.). Она утверждала: «Ты никогда не скажешь, не намекнешь, что у тебя на душе, а мне иногда так хочется, чтоб ты близко, близко поговорил со мной, как ни с одним человеком не говорил. Я тогда почувствую себя близкой к тебе совсем. Я вот пишу, и мне кажется, ты не понимаешь, о чем я говорю. Правда? Т. е. находишь ненужным» (письмо от 15 января 1903 г.).

Как видим, Чехов не мог до конца раскрывать свою душу даже перед таким близким человеком, как жена, которую он, несомненно, любил.

Конечно, современники по-разному высказывались о Чехове, но я цитирую деятелей искусства, в том числе выдающихся (Бунин, Станиславский, Немирович-Данченко, Куприн, Потапенко, Елпатьевский, Щепкина-Куперник), и интуиции этих людей можно доверять, тем более что говорят они примерно одно и то же. Сказанное ими не следует абсолютизировать. Например, слова Куприна о том, что Чехов не раскрывал свою душу вполне ни перед кем, не означают, что Чехов ни с кем и никогда не вел откровенные разговоры, вел, но никогда при этом не раскрывался перед другими полностью, то есть не говорил с ними о самом интимном, самом потаенном. У Чехова не было близких друзей, но близкие приятели были.

Даже с таким близким человеком, как жена, Чехов не мог бы выдержать длительной близости. Он писал А.С. Суворину: «Извольте, я женюсь, если Вы хотите этого. Но мои условия: всё должно быть, как было до этого, то есть она должна жить в Москве, а я в деревне, и я буду к ней ездить. Счастье же, которое продолжается изо дня в день, от утра до утра, — я не выдержу. <...> Я обещаю быть великолепным мужем, но дайте мне такую жену, которая, как луна, являлась бы на моем небе не каждый день» (П., VI, 40). И, видимо, неслучайно писатель поздно женился, и в их совместной с О.Л. Книппер жизни получилось так, как он и хотел: супруга являлась на его «небе» лишь время от времени.

П.В. Волков отмечает: «Многие шизоиды, особенно молодые мужчины, панически боятся брака, боятся задохнуться в рутине повседневности»⁹. Чехов писал Суворину: «Я боюсь жены и семейных порядков, которые стеснят меня и в представлении как-то не вяжутся с моею беспорядочностью, но всё же это лучше, чем болтаться в море житейском и штормовать в утлой ладье распутства» (П., VI, 94). (А.П. Кузичева отмечает: «Чехов как-то обронил в разговоре, что «брак сковывает творческую силу»»¹⁰.) А когда он все-таки женился, то сообщал сестре: «Не знаю, ошибся я или нет, но женился я, главным образом, из того соображения, что <...> эта женитьба нисколько не изменила образа жизни ни моего, ни тех, кто жил и живет около меня. Всё, решительно всё останется так, как было, и я в Ялте по-прежнему буду проживать один» (П., X, 38). Как видим, главным для Чехова в его женитьбе на Книппер стало то, что она ничего не изменила в его жизни и он не погрузился в пучину «семейных порядков». Конечно, утверждение о том, что писатель боялся женитьбы и потому женился так поздно, может быть лишь предположением, но вполне вероятным.

М.-В. Нэнси пишет о шизоидах: «Нередко они, из-за их конфликта, связанного с близостью, проявляют бесчувствие <...> и отвечают на проблемы интеллектуализацией»¹¹.

Примеры подобной интеллектуализации встречаются в произведениях писателя.

В «Вишневом саде» Раневская восклицает: «Я могу сейчас крикнуть... могу глупость сделать. Спасите меня, Петя. Говорите же что-нибудь, говорите...» — в ответ Трофимов начинает именно интеллектуализировать проблему: «Продано ли сегодня имение или не продано — не все ли равно? С ним давно уже покончено, нет поворота назад, заросла дорожка. Успокойтесь, дорогая. Не надо обманывать себя, надо хоть раз в жизни взглянуть правде прямо в глаза» (XIII, 233). В «Скучной истории» Катя в отчаянии, рыдая, говорит: «Помогите! <...> Ведь вы мой отец, мой единственный друг! Ведь вы умны, образованны, долго жили! Вы были учителем! Говорите же: что мне делать?» А Николай Степанович вместо того, чтобы прижать приемную дочь к груди и поплакать вместе с нею, утешая, отвечает: «По совести, Катя: не знаю...» — и затем начинает именно рассуждать: «Я гляжу на нее, и мне стыдно, что я счастливее ее. Отсутствие того, что товарищи-философы называют общей идеей, я заметил в себе только незадолго перед смертью, на закате своих дней, а ведь душа этой бедняжки не знала и не будет знать приюта всю жизнь, всю жизнь!» «Давай, Катя, завтракать» (VII, 309), — произносит он в конце концов.

Подчеркнем, что начинает интеллектуализировать проблему именно отчужденный от собеседника персонаж: Николай Степанович от Кати, Петя Трофимов от Раневской.

Таким образом, Чехову была свойственна определенная отчужденность от людей, и этим свойством своей личности он наделял своих персонажей, делал отчуждение людей одной из важных характеристик изображаемого им мира. В «Скучной истории» присутствует даже такая форма отчуждения, как самоотчуждение, отчуждение человека от самого себя: Николай Степанович временами говорит о себе в третьем лице: «он» «носящий это имя».

Шизоид боится близких отношений с другими людьми. В «Страхе» рассказчик говорит о главном герое, Силине: «Должно быть, я любил и его самого» (VIII, 127), — но при этом ему тяжелы близкие отношения с ним, он признается: «...Когда он поверял мне свои сокровенные тайны и называл наши отношения дружбою, то это неприятно волновало меня, и я чувствовал неловкость. В его дружбе ко мне было что-то неудобное, тягостное, и я охотно предпочел бы ей обыкновенные приятельские отношения» (VIII, 127). Не хочет он и близких отношений и с его женой, он повторяет сказанное о Силине: «В ее любви ко мне было что-то неудобное и тягостное, как в дружбе Дмитрия Петровича. Это была большая, серьезная любовь со слезами и клятвами, а я хотел, чтобы не было ничего серьезного — ни слез, ни клятв, ни разговоров о будущем» (VIII, 137).

На мой взгляд, в «Страхе» Чехов передает рассказчику свое нежелание тесных душевных контактов с людьми, которые для него «неудобны и тягостны».

Отчужденный от людей шизоид одинок. Вот что Чехов говорил об одиночестве.

В 1889 г. он писал Н.А. Лейкину: «чувство одиночества самое паршивое и нудное чувство» (П., III, 235). В «Трех сестрах» Чебутыкин говорит: «Как там ни философствуй, а одиночество страшная штука, голубчик мой» (XIII, 153). В «Записной книжке» Чехова есть и такая запись: «Как я буду лежать в могиле один, так в сущности я и живу одиноким» (XVII, 86). Далеко не один персонаж писателя говорит о своем одиночестве. По свидетельству Т.Л. Щепкиной-Куперник, Чехов носил брелок с надписью: «Одинокому весь мир — пустыня». Я уверен, что он имел в виду прежде всего самого себя.

Писатель мог испытывать и свойственное шизоидам чувство одиночества среди толпы. По пути на Сахалин он писал М.В. Киселевой: «Ах, как ругаются ямщики! Ночью, в этой ругающейся, буйной орде я чувствую такое круглое одиночество, какого раньше никогда не знал» (П., IV, 77), — писал он об этом одиночестве и в другом письме. «Одиночество среди толпы является переживанием шизоида своей отрезанности (от других людей. — П.Д.)», — пишет Г. Гантрип¹².

Знакомо писателю было и вселенское одиночество, в «Огнях» инженер Ананьев говорит о том, что он «отдался ощущению, которое я так любил. Это — ощущение страшного одиночества, когда вам кажется, что во всей вселенной, темной и бесформенной, существуете только вы один. Ощущение гордое, демоническое, доступное только русским людям, у которых мысли и ощущения так же широки, безграничны и суровы, как их равнины, леса, снега» (VII, 125).

Из всего отмеченного мною можно сделать вывод, что Чехов не только был одинок, но и страдал от одиночества. Писатель стремился к душевным контактам с другими, но не мог преодолеть своей отчужденности от них, своего страха быть поглощенным другими. «И много лет после я не мог установить простых отношений, а ведь только их А.П. и искал со всеми людьми», — сетовал К.С. Станиславский¹³. С.Я. Елпатьевский вспоминал: «И когда я уходил от него, у меня всегда была одна и та же мысль: почему этот, так ищущий людей (курсив мой. — П.Д.), человек одинок»¹⁴.

М.-В. Нэнси пишет о шизоидах: «Они страстно жаждут близости, хотя и ощущают постоянную угрозу поглощения другими. Они ищут дистанции, чтобы сохранить свою безопасность и независимость, но при этом страдают от удаленности и одиночества <...> но состояние покинутости оказывается менее губительным, чем поглощение»¹⁵. Образно пишет об этой особенности шизоидов Г. Гантрип: «Тот человек, к которому сломя голову бегут, оказывается тем же человеком, от которого затем сломя голову убегают»¹⁶.

Писатель стремился к близким душевным контактам с другими, но не мог преодолеть своей отчужденности от них. Главная преграда на пути Чехова к людям таилась в его душе.

Некоторых своих персонажей Чехов наделял и свойственным ему страхом перед жизнью, восприятием другого человека как опасности, гиперболизируя этот страх в образе человека в футляре. М.-В. Нэнси пишет о шизоидах: «окружающий мир ощущается ими как пространство, полное потребляющих, поглощающих, разрушающих сил, угрожающих безопасности и индивидуальности»¹⁷, — и чеховский Беликов из-за страха перед этим миром прячется от него в футляр.

Шизоид, боясь поглощения другими людьми, избегает многолюдных сборищ, в которых он оказался бы в центре внимания, чем больше людей устремлены к тебе, тем больше опасность. Гантрип пишет о том, что большинство шизоидных личностей из числа его знакомых хотели бы, чтобы на них не обращали внимания.

Таков же был и Чехов, и он именно боялся публичности. По наблюдениям Потапенко, к чему Чехов «чувствовал непобедимый, почти панический ужас, так это к торжественным выступлениям, в особенности, если подозревал, что от него потребуется активное участие»¹⁸. А.П. Кузичева приводит воспоминание о Чехове А.И. Эртеля, которому писатель говорил: «Главное — у меня страх. Есть болезнь «боязнь пространства», так и я болен боязнью публики и публичности. Это глупо и смешно, но непобедимо. Я отродясь не читал (своих произведений на публике. — П.Д.) и никогда читать не буду. Простите мне эту странность. Когда-то я играл на сцене, но там я прятался в костюм и в грим, и это придавало мне смелость»¹⁹.

Когда писатель женился, он попросил А.Л. Вишневского собрать поименованных лиц на званый обед. Станиславский вспоминал: «В назначенный час все собрались <...> Ждали, волновались, смущались и, наконец, получили известие, что Антон Павлович уехал с Ольгой Леонардовной в церковь, венчаться, а из церкви поедет прямо на вокзал и в Самару, на кумыс. А весь этот обед был устроен им для того, чтобы собрать в одно место всех тех лиц, которые могли бы помешать повенчаться интимно, без обычного свадебного шума»²⁰.

Так Чехов избежал многолюдного сборища, на котором он был бы в центре всеобщего внимания.

Как представляется, Чехов уютно и раскованно чувствовал себя в небольших компаниях, но в многочисленных стремился оставаться в стороне, тушевался.

Шизоид отчасти отстранен от жизни и других людей. И М.-В. Нэнси отмечает: «Шизоидные люди более чем другие оказываются «аутсайдерами», наблюдателями, исследователями человеческого существования»²¹.

Т.Л. Щепкина-Куперник вспоминала: «В Москве он разделял наши развлечения, интересы, говорил обо всем, о чем говорила Москва, бывал на тех же спектаклях, в тех же кружках, что и мы, просиживал ночи, слушая музыку, но я не могла отделаться от того впечатления, что «он не с нами» — что он — зритель, а не действующее лицо, зритель далекий и точно старший <...> он — старший, играющий с детьми, делающий вид, что ему интересно — а ему... не интересно. И где-то за стеклами его пенсне, за его юмористической усмешкой, за его шутками чувствовались грусть и отчужденность»²². Отстраненный шизоид Чехов является и участником жизни и, прежде всего, ее наблюдателем одновременно.

Вл.И. Немирович-Данченко писал в своих воспоминаниях: «Чехов положительно любил, чтобы около него всегда было разговорно и весело. Но все-таки чтобы он мог бросить всех и уйти к себе в кабинет записать новую мысль, новый образ»²³. А.Р. Кугель вспоминал: «У него (Чехова. — П.Д.) была <...> большая записная книжка, куда он заносил все, что бросалось в глаза или внезапно приходило на ум <...> И мне постоянно казалось, что, когда он слушает, когда улыбается и бросает фразы, на которые ждет реплик, то все время заполняет свою книжку»²⁴.

Эта особенность внутренней жизни писателя отражена им в образе Тригорина, до некоторой степени соотнесенного с самим автором пьесы. В разговоре с Ниной во втором действии знаменитый писатель восклицает: «О, что за дикая жизнь! Вот я с вами, я волнуюсь, а между тем каждое мгновение помню, что меня ждет неоконченная повесть. Вижу вот облако, похожее на рояль. Думаю: надо будет упомянуть где-нибудь в рассказе, что плыло облако, похожее на рояль. Пахнет гелиотропом. Скорее мотаю на ус: приторный запах, вдовий цвет, упомянуть при описании летнего вечера. Ловлю себя и вас на каждой фразе, на каждом слове и спешу скорее запереть все эти фразы и слова в свою литературную кладовую: авось пригодится!» (XIII, 29). А затем его творческое воображение порождает «сюжет для небольшого рассказа». Тригорин говорит с Ниной искренне и горячо и в то же время отстранение наблюдает за всем происходящим. Таков же был и Чехов, в этом нельзя сомневаться.

И автор пьесы вновь напоминает нам об этой особенности внутренней жизни своего персонажа в третьем действии. Тригорин ведет с Аркадиной очень важный для них и эмоционально напряженный диалог и вдруг достает записную книжку. «Что ты?» — спрашивает Аркадина. «Утром слышал хорошее выражение: «Девичий бор»... Пригодится» (XIII, 43), — отвечает он и, согласно ремарке, расслабленно потягивается.

Г. Гантрип пишет о том, что шизоид «обычно сознает тот факт, что не обладает способностью чувствовать с той эмоциональной теплотой и живым интересом, которые проявляют другие люди»²⁵.

Страсти не владели душой Чехова, он признавался Суворину: «...Для литературы во мне не хватает страсти и, стало быть, таланта. Во мне огонь горит ровно и вяло, без вспышек и треска, оттого-то не случается, чтобы я за одну ночь написал бы сразу листа три-четыре или, увлекшись работою, помешал бы себе лечь в постель, когда хочется спать» (П., III, 203). Куприн вспоминал о Чехове: «Он мог быть добрым и щедрым не любя, ласковым и участливым — без привязанности, благодетелем — не рассчитывая на благодарность. И в этих чертах, которые всегда оставались неясными для его окружающих, кроется, может быть, главная разгадка его личности»²⁶. И.А. Бунин задавался вопросом: «Была ли в его жизни хоть одна большая любовь?» — и отвечал на него: «Думаю, что нет»²⁷. Конечно, Бунин не утверждал, что Чехов не был способен любить, ведь он писал о любви Чехова к Л. Авиловой, но на «большую любовь» (любовь-страсть), по его мнению, писатель был неспособен.

И в зрелых произведениях Чехова нет персонажей, охваченных страстью.

Поэтому отчасти был прав А.Б. Дерман, писавший: «Дисгармония в природе Чехова состояла в том, что при уме обширном и поразительно ясном он наделен был «молчанием сердца», — слабостью чувства любви (к ближнему. — П.Д.). То, что мы называем непосредственностью чувства, было ему незнакомо»²⁸. Но Дерман, конечно, преувеличивает «холодность» Чехова и ее роль в творческой деятельности писателя.

Г. Гантрип отмечает: «Одна из замечательных черт, часто обнаруживаемых у шизоидных лиц, — глубокая психологическая проницательность»²⁹. Н.Е. Конюхов и Е.Н. Конюхова пишут: «Буквально по движениям глаз, по улыбке они (шизоиды. — П.Д.) могут чувствовать переживания другого человека и предугадывать: говорит ли этот человек то, что думает или он тщательно скрывает свои мысли»³⁰. Глубокая проницательность и была свойственна Чехову. Станиславский восхищался им как «физиономистом», он писал: «Антон Павлович, по моему мнению, был великолепный физиономист. Однажды ко мне в уборную зашел один близкий мне человек, очень жизнерадостный, веселый, считавшийся в обществе немножко беспутным. Антон Павлович все время очень пристально смотрел на него и сидел с серьезным лицом молча, не вмешиваясь в нашу беседу. Когда господин ушел, Антон Павлович в течение вечера неоднократно подходил ко мне и задавал всевозможные вопросы по поводу этого господина. Когда я стал спрашивать о причине такого внимания к нему, Антон Павлович мне сказал: «Послушайте, он же самоубийца». Такое соединение мне показалось очень смешным. Я с изумлением вспомнил об этом через несколько лет, когда узнал, что человек этот действительно отравился»³¹.

Конечно, некоторую отчужденность писателя от людей, недостаточную силу его эмоциональных реакций на них нельзя рассматривать как нравственный дефект. М.-В. Нэнси пишет о шизоидах: «Члены их семей и друзья часто считают этих людей необыкновенно мягкими, спокойными <...> по тому впечатлению, которое они производят на окружающих, это милые, спокойно настроенные, привлекательные эксцентрики». Далее он продолжает: «Не хочу, чтобы у читателя сложилось впечатление, что шизоиды — это холодные и безразличные люди. Они могут быть очень заботливыми по отношению к другим, хотя и продолжают при этом нуждаться в сохранении защитного личного пространства»³². Нравственные качества человека не зависят от того, к какому типу личности он принадлежит.

М.-В. Нэнси также отмечает: «...Патогномонической (характерной. — П.Д.) защитой шизоидной личностной организации является уход во внутренний мир, в мир воображения <...> Чувствуя себя подавленными (окружающим миром. — П.Д.), они прячутся — или буквально уходя в отшельничество, или погружаясь в свои фантазии»³³.

Шизоид уходит в мир фантазий прежде всего потому, что реальность его не удовлетворяет. Г. Гантрип пишет о шизоидном уходе «от мира, не приносящего удовлетворения»³⁴.

Начиная с «Трех сестер» (1901), в произведениях Чехова появляются персонажи, мечтающие о прекрасном будущем, едва ли не грезящие им. В «Невесте» Саша светлое будущее даже называет царством Божиим на земле. «И будут тогда здесь громадные, великолепнейшие дома, чудесные сады, фонтаны необыкновенные, замечательные люди...» (X, 208), — говорит он. «Человечество идет к высшей правде, к высшему счастью, какое только возможно на земле, и я в первых рядах!» (XIII, 244), — утверждает Петя Трофимов. О постоянстве и даже неестественности фантазий Трофимова свидетельствуют его слова: «душа моя всегда, во всякую минуту, и днем и ночью, была полна неизъяснимых предчувствий. Я предчувствую счастье, Аня, я уже вижу его» (XIII, 268).

В «Трех сестрах» Вершинин начинает философствовать при всяком удобном случае (даже навсегда прощаясь с Машей), для него философствование, мечты о счастливом будущем — это прежде всего наркотик, дающий возможность терпеть жизнь, и место бегства от жизни с ее проблемами. Наркотическая функция мечты о будущем явно обнаруживается в монологе Андрея Прозорова, начинающимся словами: «Настоящее противно, но зато когда я думаю о будущем, то как хорошо!» (XIII, 182). В этой пьесе Чехова мечты о прекрасном будущем становятся именно средством ухода от неудовлетворяющей действительности.

Куприн писал о ялтинском периоде жизни писателя: «...Никогда не уставал надеяться на светлое будущее, никогда не переставал верить в незримую, но упорную и плодотворную работу лучших сил нашей родины»³⁵. Станиславский вспоминал о Чехове последних лет его жизни: «Антон Павлович был самым большим оптимистом будущего, какого мне только приходилось видеть. Он бодро, всегда оживленно, с верой рисовал красивое будущее нашей русской жизни»³⁶.

Я полагаю, что в последний период своей жизни Чехов, будучи врачом, осознавал, что жить ему осталось совсем недолго и, как это и свойственно шизоидам, бежал от категорически неудовлетворяющей его действительности в мечты, в мир фантазий о будущем. Можно сопоставить писателя с его персонажем Сашей («Невеста») — со смертельно больным тем же, что и автор рассказа, заболеванием, туберкулезом, и постоянно бегущим от сознания неминуемой смерти в мечты о прекрасном будущем. «Саша уже несколько лет подряд говорит всё одно и то же, как по-писанному» (X, 206), — размышляет Надя, и ее слова свидетельствуют о постоянстве бегства Саши в мир фантазий.

Для шизоидов характерна фантазия о том, что они перенеслись в прошлое и начинают жизнь заново. В «Трех сестрах» Вершинин говорит: «Я часто думаю: что если бы начать жизнь снова, притом сознательно? Если бы одна жизнь, которая уже прожита, была, как говорится, начерно, другая — начисто!» (XIII, 132).

«Шизоидные личности часто самоизолируются и проводят длительное время в раздумьях, может быть даже навязчивых, о главных вопросах в их фантазируемой жизни»³⁷, — пишет М.-В. Нэнси. Куприн вспоминал о жизни Чехова в Ялте: «...Нередко в хорошие теплые утра его можно было видеть на скамейке за домом, в самом укромном месте дачи, где вдоль белых стен стояли кадки с олеандрами и где им самим был посажен кипарис. Там сидел он иногда по часу и более, один, не двигаясь, сложив руки на коленях и глядя вперед, на море»³⁸. Я полагаю, что в эти часы писатель и жил в своем фантастическом мире прекрасного будущего.

Мечты Вершинина и Пети Трофимова о прекрасном будущем можно воспринимать как поданные автором с определенной дозой иронии, но в таком случае следует говорить о самоиронии Чехова. Он не мог не понимать, что это будущее не более чем его фантазии, всего лишь его, вполне возможно, несбыточные мечты. Поэтому, наверное, недаром Тузенбах говорит Вершинину: «...Жизнь останется все та же, жизнь трудная, полная тайн и счастливая. И через тысячу лет человек будет так же вздыхать: «ах, тяжко жить!» — и вместе с тем точно так же, как теперь, он будет бояться и не хотеть смерти» (XIII, 146). Неслучайны, на мой взгляд, слова барона о страхе смерти, о котором не один раз говорится в произведениях Чехова. Суворин записал слова писателя: «Смерть возбуждает нечто большее, чем ужас. Но когда живешь, об ней мало думаешь. А когда буду умирать, увижу, что это такое. Страшно стать ничем»³⁹.

Именно этот ужас и заставлял Чехова бежать от реальности в мир своих фантазий, и он иронизировал сам над собой, но ничего с собой поделать не мог, его неумолимо влекло в этот фантастический мир, так как, повторю слова Андрея Прозорова: «Настоящее противно, но зато когда я думаю о будущем, то как хорошо!» (XIII, 550).

Боясь быть поглощенным другими людьми и в результате утратить индивидуальность, шизоид стремится к независимости от других, к свободе, которые высоко ценит. Г. Гантрип пишет о шизоидах: «Сохранение независимости становится навязчивой идеей»⁴⁰, — и далее: «Шизоидный человек часто «помешан» на свободе» (там же).

Одним из главных идеалов Чехова была свобода и даже, как он писал, «абсолютная свобода человека, свобода от насилия, от предрассудков, невежества, чёрта, свобода от страстей и проч.» (П., III, 186). А немного ранее он, перечисляя то, что относится к его «святая святых», писал А.Н. Плещееву: «абсолютнейшая свобода, свобода от силы и лжи, в чем бы последние две ни выражались» (П., III, 11).

Шизоид не желает быть частью какой-либо человеческой общности, принадлежность к ней, растворение в коллективе угрожает его индивидуальности, он жаждет независимости. В своем письме Чехов признавался: «Я боюсь тех, кто между строк ищет тенденции и кто хочет видеть меня непременно либералом или консерватором. Я не либерал, не консерватор, не постепеновец, не монах, не индифферентист. Я хотел бы быть свободным художником и — только» (П., III, 11). Ф.А. Червинский вспоминал о том, как драматург Влад. А. Тихонов уговаривал Чехова переехать в Петербург, а тот ему отвечал: «Нет уж, голубушка, боже сохрани, — говорил Чехов, хмурясь. — У вас меня сразу в кружки разные втиснут, а тут я сам по себе»⁴¹.

Как видим, Чехов стремился к независимости от общественно-политических и иных направлений, группировок и т. п., он хотел бы быть свободным художником, жить отдельно от всех, быть самим по себе.

Как я полагаю, чеховский культ свободы и независимости во многом (но не во всем) был обусловлен шизоидными особенностями его личности.

Стремясь к людям и в то же время отстраняясь от них, шизоид испытывает потребность в компромиссной позиции. Г. Гантрип отмечает: «...Выраженной шизоидной особенностью является компромисс — ни за, ни против»⁴².

На мой взгляд, эта особенность личности Чехова отразилась в его творчестве в том, что, изображая конфликтующих персонажей, писатель обычно не становится на сторону одного из своих героев, а сосредотачивается на выявлении достоинств и недостатков каждой из сталкивающихся позиций, наиболее характерным примером этой особенности его творчества стал рассказ «Дом с мезонином». В.Б. Катаев приходит к выводу: «Вот эта особенность авторской позиции — указание на сходство противостоящих друг другу персонажей, на то, что их объединяет и уравнивает, — станет составлять с конца 80-х годов резкое отличие чеховских конфликтов»⁴³, — и пишет о «принципе равнораспределенности в конфликтах» в произведениях Чехова.

Шизоид сохраняет дистанцию между собой и окружающими как «способ сберечь свою индивидуальность». Индивидуальность и ее сохранение становятся для шизоида одной из главных жизненных ценностей. То же самое следует сказать и о Чехове.

Когда Л.Н. Толстой в 1897 г. посетил писателя в больнице, он говорил с ним о бессмертии. И вот что по поводу бессмертия по Толстому написал Чехов М.О. Меньшикову: «Он (Толстой. — П.Д.) признает бессмертие в кантовском вкусе; полагает, что все мы (люди и животные) будем жить в начале (разум, любовь), сущность и цели которого для нас составляют тайну. Мне же это начало или сила представляется в виде бесформенной студенистой массы; мое я — моя индивидуальность, мое сознание сольются с этой массой — такое бессмертие мне не нужно, я не понимаю его, и Лев Николаевич удивляется, что я не понимаю» (П., VI, 332). Чехов настолько ценит свою индивидуальность, что не принимает бессмертие при условии ее утраты.

Писатель протестовал против сведения индивидуального, единичного к общему, против поглощения индивидуального общим, против сведения уникального человека к общему понятию (либерал, демократ, дворянин и т. п.).

Это отразилось в его творчестве прежде всего в теме «ярлыка», о которой он пишет в первую очередь в пьесе «Леший». В ней Хрущов говорит: «Среда, где к каждому человеку подходят боком, смотрят на него искоса и ищут в нем народника, психопата, фразера — все, что угодно, но только не человека! «О, это, говорят, психопат!» — и рады. «Это фразер!» — и довольны, точно открыли Америку! А когда меня не понимают и не знают, какой ярлык прилепить к моему лбу, то винят в этом не себя, а меня же и говорят: «Это странный человек, странный!» Кто бы я ни был, глядите мне в глаза прямо, ясно, без задних мыслей, без программы, и ищите во мне прежде всего человека, иначе в ваших отношениях к людям никогда не будет мира» (XII, 24). В «Дяде Ване» Астров добавляет к словам Хрущова: «Непосредственного, чистого, свободного отношения к природе и к людям уже нет... Нет и нет!» (XIII, 84). В «Именинах» Петр Дмитрич говорит: «У нас на первом плане стоит всегда не лицо, а фирма и ярлык» (VII, 170).

А сам Чехов писал А.Н. Плещееву: «Фирму и ярлык я считаю предрассудком» (П., III, 11).

Исследователи Чехова не раз уже отмечали сближения, существующие между творчеством писателя и экзистенциализмом. В связи с этим приведем суждение Г. Гантрипа: «Эта философия (экзистенциализм. — П.Д.) рассматривает человеческое существование как укорененное в тревоге и небезопасности, и, как можно судить на основании признаков шизоидной ментальной отстраненности и отчужденности в трудах Хайдеггера и Сартра, эта философия является интеллектуальной концептуализацией фундаментального шизоидного состояния практически всех людей, хотя и в различной степени»⁴⁴. Можно полагать, что определенная близость Чехова экзистенциализму может быть объяснена именно «шизоидностью» этой философии.

В конце статьи отмечу, что анализ личности художников слова в связи с особенностями их творчества и мировоззрения — почти не исследованная область литературоведения. Существующая в нашей науке лакуна должна быть заполнена.

Примечания

1. Бурно М.Е. О психастеническом мироощущении А.П. Чехова (в связи с рассказом «Черный монах») // Целебное творчество А.П. Чехова: Размышляют медики и филологи / Под ред. М.Е. Бурно, Б.А. Воскресенского. — М.: Изд-во Российского об-ва медиков-литераторов, 1996. — С. 14.

2. Там же. — С. 16.

3. Нэнси Мак-Вильямс. Психоаналитическая диагностика. Понимание структуры личности в клиническом процессе / Перевод с англ. под ред. М.Н. Глущенко, М.В. Ромашкевича. — М.: Независимая фирма «Класс», 2001. — С. 250.

4. Кузичева А.П. Чехов. Жизнь «отдельного человека» [2-е изд.]. — М.: Молодая гвардия, 2012. — С. 439. (Жизнь замечательных людей: серия биографий; Вып. 1560 (1360)).

5. Чехов в воспоминаниях современников. — М.: Художественная литература, 1960. — С. 521.

6. Там же. — С. 559.

7. Там же. — С. 309.

8. Там же. — С. 425.

9. Волков П.В. Психологический лечебник: разнообразие человеческих миров: руководство по профилактике душевных расстройств. — М.: Рипол классик, 2004. — С. 231.

10. Кузичева А.П. Указ. соч. — С. 176.

11. Нэнси Мак-Вильямс. Указ. соч. — С. 264.

12. Гантрип Гарри. Шизоидные явления, объектные отношения и самость / Гарри Гантрип. — М.: Институт Общегуманитарных Исследований, 2013. — С. 48.

13. Чехов в воспоминаниях современников. — М.: Художественная литература, 1960. — С. 378.

14. Там же. — С. 574.

15. Нэнси Мак-Вильямс. Указ. соч. — С. 251, 254.

16. Гантрип Гарри. Указ. соч. — С. 356.

17. Нэнси Мак-Вильямс. Указ. соч. — С. 248.

18. Чехов в воспоминаниях современников. — М.: Художественная литература, 1960. — С. 362.

19. Кузичева А.П. Чехов. Жизнь «отдельного человека» [2-е изд.]. — Москва: Молодая гвардия, 2012. — С. 349. (Жизнь замечательных людей: серия биографий; Вып. 1560 (1360)).

20. Чехов в воспоминаниях современников. — М.: Художественная литература, 1960. — С. 398.

21. Нэнси Мак-Вильямс. Указ. соч. — С. 249.

22. Чехов в воспоминаниях современников. — М.: Художественная литература, 1986. — С. 229.

23. Чехов в воспоминаниях современников. — М.: Художественная литература, 1960. — С. 434.

24. Кугель А.Р. Листья с дерева // А.П. Чехов и литературно-театральная критика: Сб. ст. по мат-лам Всероссийской науч.-практич. конф. Восьмые Скафтымовские чтения (Саратов, 15 окт. 2020 года). — М.: ГЦТМ им. А.А. Бахрушина, 2021. — С. 196.

25. Гантрип Гарри. Указ. соч. — С. 105.

26. Чехов в воспоминаниях современников. — М.: Художественная литература, 1960. — С. 566.

27. Там же. — С. 528.

28. Дерман А. Творческий портрет Чехова. — М.: Мир, 1929. — С. 130.

29. Гантрип Гарри. Указ. соч. — С. 115.

30. Конюхов Н.И., Конюхова Е.Н. Шизоидность:?! / Н.И. Конюхов, Е.Н. Конюхова. — М.: ДеЛи принт, 2011. — С. 88.

31. Чехов в воспоминаниях современников. — М.: Художественная литература, 1960. — С. 400—401.

32. Нэнси Мак-Вильямс. Указ. соч. — С. 248, 255.

33. Там же. — С. 250, 249.

34. Гантрип Гарри. Указ. соч. — С. 44.

35. Чехов в воспоминаниях современников. — М.: Художественная литература, 1960. — С. 550.

36. Там же. — С. 401.

37. Нэнси Мак-Вильямс. Указ. соч. — С. 264.

38. Чехов в воспоминаниях современников. — М.: Художественная литература, 1960. — С. 548.

39. Суворин А.С. Дневник Алексея Сергеевича Суворина. — London: The Garnett press; М.: Изд-во Независимая газета, 1999. — С. 579.

40. Гантрип Гарри. Указ. соч. — С. 68.

41. Червинский Ф.А. Встречи с А.П. Чеховым // А.П. Чехов и литературно-театральная критика: Сб. ст. по мат-лам Всероссийской науч.-практич. конф. Восьмые Скафтымовские чтения (Саратов, 15 окт. 2020 года). — М.: ГЦТМ им. А.А. Бахрушина, 2021. — С. 183.

42. Гантрип Гарри. Указ. соч. — С. 69.

43. Катаев В.Б. Проза Чехова: проблемы интерпретации. — М.: Наука, 1979. — С. 186.

44. Гантрип Гарри. Указ. соч. — С. 355.