Вернуться к Иванов (Редакция 1887)

Действие 4

Картина 1

Небольшая комната в доме Лебедевых. Простая, старинная меблировка. Направо и налево двери.

Явление 1

Дудкин и Косых.

Оба во фраках, перчатках и с цветками на лацканах; стоят около левой двери и спешат выкурить папиросы.

Косых (радостно). Вчера объявил маленький шлем на трефах, а взял большой... Только опять этот Барабанов мне музыку испортил... Играем... я говорю — без козыря. Он пас... Трефы... он пас... Я два трефы... три трефы, он пас, и представь... можешь ты себе представить, я объявляю шлем, а он не показывает туза. Покажи он туза, я объявил бы большой шлем на без-козырях...

Дудкин. Постой, коляска подъехала. Должно быть, женихов шафер. (Глядит в окно.) Нет... (Смотрит на часы.) А уж пора ему быть...

Косых. Да, невеста давно одета...

Дудкин. Эх, брат, будь я женихом (свистит), наделал бы я делов... Вот в эту самую пору, сейчас вот, когда невеста уже одета и в церковь надо ехать, приехал бы я сюда и сейчас бы Зюзюшку за бока: давай сто тысяч, а то венчаться не поеду... Давай...

Косых. И не дала бы...

Дудкин. Дала бы... Когда в церкви всё готово и народ ждет, дала бы... А теперь Иванов ни шиша не получит. И пяти тысяч она ему не даст...

Косых. Зато, когда помрет, ему всё останется.

Дудкин. Ну да, жди, когда она помрет... Да прежде чем околеть, она все деньги в землю зароет. Ведьма из таковских. У меня такой же вот дядька был, так тот перед смертью все процентные бумаги сжевал и проглотил. Накажи меня бог... Приходит к нему доктор, а у него брюхо — во... Иванов думает, что ему сейчас и выложат: бери, милый, всё... Как же... На жидовке нарвался, съел гриб, и здесь то же будет... Не везет человеку... Не везет... Просто хоть ложись да помирай... А ведь умница, пройдоха, жох-мужчина, всю политику насквозь прошел, а вот — не судьба, значит... Счастья нет...

Явление 2

Те же и Бабакина.

Бабакина (разодетая, важно проходит через сцену мимо Дудкина и Косыха; оба они сзади ее прыскают в кулаки; она оглядывается). Глупо...

Дудкин касается пальцем ее талии и щелкает языком.

Мужик... (Уходит.)

Дудкин и Косых хохочут.

Дудкин. Совсем спятила баба... Пока в сиятельствы не лезла, была в лучшем смысле, а как стала норовить с той точки зрения, чтобы графиней стать, приступу к ней нет. Бывало, возьмешь полон кулек коньяку да ликеру, закатиться к ней суток на трое и размалиновое житье... кафешантан, а теперича и пальцем тронуть нельзя... (Дразнит.) Мужик...

Косых. Гляди, и будет графиней...

Дудкин. Ну вот... граф смеется над ней, зубы чешет, а ты веришь. Ему бы только поболтаться да поужинать на шарамыжку. Уж целый год ее за нос водит. Но за что, брат, люблю Марфутку — кремень!.. чистый кремень!.. Мишка Боркин и граф около нее и так и этак, и чёртом и бисером, на всякие манеры, чтобы она им денег дала: ни копейки!.. Мишка в прошлом году получил от нее за сватовство двести целковых, да и те ей вскорости Иванов назад прислал... Так Мишке ничего и не досталось, даром только хлопотал...

Явление 3

Те же, Лебедев и Саша (одетая в венчальном платье).

Лебедев (входя с Сашей). Здесь поговорим. (Дудкину и Косыху.) Ступайте, зулусы, в залу к барышням. Нам по секрету поговорить нужно...

Дудкин (проходя мимо Саши, подмигивает главам и щелкает пальцем). Картина!.. Финь-шампань!..

Лебедев. Проходи, пещерный человек, проходи...

Косых и Дудкин уходят.

Садись, Шурка... Вот так... (Садится и оглядывается.) Слушай внимательно и с должным благоговением. Дело вот в чем. Твоя мать приказала передать мне тебе следующее... Понимаешь? Я не от себя буду говорить, а мать приказала... (Сморкается.) Пока еще женихов шафер не приехал и пока мы тебя еще не благословили, ты, во избежание недоразумений и могущих быть впоследствии разговоров, должна раз навсегда знать, что мы... то есть не мы, а твоя мать...

Саша. Папа, нельзя ли покороче?

Лебедев. Ты должна знать, что тебе в приданое назначено пятнадцать тысяч рублей серебром кредитными бумажками. Вот... смотри, чтобы потом разговоров не было. Постой... молчи. Это только цветки, а будут и ягодки. Приданого тебе назначено пятнадцать тысяч, но, принимая во внимание, что Николай Алексеевич должен твоей матери девять тысяч, из твоего приданого делается вычитание в размере долга, и, таким образом, тебе будет дано только шесть тысяч. Vous comprenez?1 Это ты должна знать, чтобы впоследствии не было разговоров. Постой, я не кончил. На свадьбу назначено пятьсот рублей; но так как свадьба справляется на женихов счет, то из шести тысяч вычитаются и эти пятьсот. Итого, значит, пять тысяч пятьсот, каковые ты и получишь после венчания, причем твоя добродетельная мать не упустит случая, чтобы не наделить тебя купонами 1899 года или акциями Скопинского банка.

Саша. Для чего ты мне это говоришь?

Лебедев. Мать приказала.

Саша (встает). Папа, если бы ты хотя немного уважал себя и меня, то не позволил бы себе говорить со мной таким образом. (Сердито.) Не нужно мне вашего приданого... Я не просила и не прошу... Оставьте меня в покое, не оскорбляйте моего слуха вашими грошовыми расчетами!..

Лебедев. Не я тебе говорю о приданом, а мать...

Саша. Сто раз я вам говорила, что не возьму ни копейки... А наш долг мы вам отдадим. Я возьму где-нибудь взаймы и отдам. Оставьте меня в покое.

Лебедев. За что же ты на меня набросилась? У Гоголя две крысы сначала понюхали, а потом ушли, а ты, эмансипе, не понюхавши набросилась.

Саша. Оставьте меня в покое...

Лебедев (вспылив). Тьфу... Все вы то сделаете, что я себя или ножом пырну или человека зарежу!.. Та день-деньской рёвма ревет, зудит, пилит, копейки считает, а эта, умная, гуманная, чёрт подери, эмансипированная, не может понять родного отца... Я оскорбляю слух... Да ведь прежде чем прийти сюда оскорблять твой слух, меня там (указывает на дверь) на куски резали, четвертовали... (Ходит в волнении.) Не может она понять... (Дразнит.) Не возьму я ни копейки... Эка, удивить захотела... Что ж ты с мужем есть будешь?

Саша. Свое, он не нищий...

Лебедев (машет рукой). Та пилит, эта философствует, с Николаем слова сказать нельзя: тоже очень умный... Голову вскружили и с толку сбили. Выходи ты скорей замуж, и ну вас всех к... (Идет к двери и останавливается.) Не нравится мне, всё мне в вас не нравится...

Саша. Что тебе не нравится?

Лебедев. Всё мне не нравится... всё...

Саша. Что всё?

Лебедев. Так вот я рассядусь перед тобой и стану рассказывать... Ничего мне не нравится... А на свадьбу твою я и смотреть не хочу... (Подходит к Саше и ласково.) Ты меня извини, Шурочка... Может быть, твоя свадьба умная, честная, возвышенная, с принципами, но что-то в ней не то... не то... не то... Не похожа она на другие свадьбы... Ты молодая, свежая, чистая, как стеклышко, красивая, а он вдовец, 35 лет... истрепался, обносился... Гляди, через пять лет у него морщины и лысина будут... (Целует дочь в голову.) Шурочка, прости, но что-то и не совсем чисто... Уж очень много люди говорят... Как-то так у него эта Сарра умерла, потом как-то вдруг почему-то на тебе жениться захотел...

Саша. Он твой друг, папа...

Лебедев. Друг-то, друг, но все-таки что-то, понимаешь ли ты, как будто бы не того... (Живо.) Впрочем, я баба, баба... Обабился я, как старый кринолин... Не слушай меня... Никого, себя только слушай...

Явление 4

Те же и Зинаида Саввишна.

Зинаида Саввишна (входит, одетая в новое платье, голова повязана мокрым полотенцем). Там, кажется, приехал шафер жениха. Надо идти благословлять... (Плачет.)

Саша (умоляюще). Мама!..

Лебедев. Зюзюшка, полно тебе сырость разводить!.. Уж, слава богу, целый год, извини за выражение, проревела.

Пауза.

Уксусом от тебя разит, как из бочки...

Саша (умоляюще.). Мама!..

Зинаида Саввишна. Если тебе мать не нужна (плачет), если без послушания матери обходишься, то... что же тебе от меня нужно? Я благословлю, сделаю тебе такое удовольствие, благословлю...

Лебедев. Зюзюшка, радоваться надо...

Зинаида Саввишна (отрывая платок от лица и не плача). Чему радоваться? Он женится на ней из-за приданого да чтобы мне долга не платить, а ты радуешься... (Плачет.) Одна дочь, да и та бог знает как... Если он, по-вашему, честный, путевый человек, то он бы, прежде чем предложение делать, заплатил бы долг...

Лебедев (Саше). Молчи, молчи, воздержись... Допивай, брат, чашу до дна... Недолго еще осталось...

Явление 5

То же и Иванов.

Иванов в фрачной паре, входит заметно взволнованный.

Лебедев (испуганно). Что такое? Откуда ты?

Саша. Зачем ты?

Иванов. Виноват, господа, позвольте мне поговорить с Сашей наедине...

Лебедев. Это непорядок, чтобы до венца к невесте приезжать. Тебе давно пора быть в церкви...

Иванов. Паша, я прошу...

Лебедев, пожимая плечами, и Зинаида Саввишна уходят.

Саша. Что тебе?

Иванов (волнуясь). Шурочка, ангел мой...

Саша. Ты взволнован... Что случилось?..

Иванов. Счастье мое, дорогая моя, выслушай меня... Забудь, что ты меня любишь, собери всё свое внимание и выслушай...

Саша. Николай, не пугай меня... что такое?

Иванов. Сейчас я одевался к венцу, взглянул на себя в зеркало, а у меня на висках... седины... Шурочка, не надо бы!.. Пока еще не поздно, не надо... не надо!.. (Хватает, себя за голову.) Не надо!.. Оставь ты меня... (Горячо.) Ты молода, прекрасна, чиста, у тебя впереди жизнь, а я... седина на висках, разбитость, чувство вины, прошлое... Не пара... Не пара я тебе!..

Саша (строго). Николай... что за нежности?.. Тебя давно в церкви ждут, а ты прибегаешь сюда ныть. Всё это не ново, слышала я и мне надоело... Поезжай в церковь, не задерживай людей!..

Иванов (берет ее руки). Слишком я люблю тебя и слишком ты дорога для меня, чтобы я посмел стать тебе поперек дороги. Счастья я тебе не дам... Клянусь богом, не дам!.. Пока не поздно, откажись от меня. Это будет и честно и умно. Я сейчас уеду домой, а ты объяви своим, что свадьбы не будет... Объясни им как-нибудь... (Взволнованно ходит.) Боже мой, боже мой, я чувствую, что ты, Шурочка, меня не понимаешь... Я стар, уже отжил свое, заржавел... энергия жизни утрачена навсегда, будущего нет, воспоминания пасмурны... Чувство вины растет во мне с каждым часом, душит меня... Сомнения, предчувствия... Что-то случится... Шурочка, что-то случится... Скопляются тучи — чувствую...

Саша (удерживая его за руку). Коля, ты говоришь как ребенок... Успокойся... Твоя душа больна и томится... Она берет верх над твоим здоровым и сильным умом, но ты не давай ей воли, а напряги ум. Ну рассуди: где тучи? В чем твоя вина? И чего ты хочешь? Ты прибежал сказать мне, что ты стар; может быть, но ведь и я не ребенок... И причем тут старость? Если бы твоя милая голова покрылась вдруг вся сединами, то я стала бы любить ее сильнее, чем теперь, потому что знаю, откуда эти седины... (Плачет.) Постой, я сейчас... (Вытирает глаза.)

Иванов. Говори, говори...

Саша. Тебя томит чувство вины... Все, кроме отца, говорят мне о тебе только одно дурное. Вчера я получила анонимное письмо, в котором меня предостерегают...

Иванов. Это доктор писал, доктор... Этот человек преследует меня...

Саша. Всё равно, кто бы ни писал... Все говорят о тебе худо, а я не знаю другого человека, который был бы честнее, великодушнее и выше тебя... Одним словом, я люблю тебя, а где любовь, там нельзя ни отступать, ни торговаться... Я буду твоей женой и хочу ею быть... Это решено и разговоров быть не может. Я люблю тебя и пойду за тобой, куда хочешь, под какие угодно тучи... Что бы с тобой ни случилось, куда бы тебя ни занесла судьба, я всегда и везде буду с тобой. Иначе я не понимаю своей жизни...

Иванов (ходит). Да, да, Шурочка, да... Действительно, я говорю нелепости... Напустил на себя психопатию, себя измучил и на тебя нагоняю тоску... В самом деле, надо скорее прийти в норму... делом заняться и жить, как все живут... Слишком много у меня в голове накопилось лишних мыслей... В том, что я на тебе женюсь, нет ничего необыкновенного, удивительного, а моя мнительность делает из этого целое событие, апофеоз... Всё нормально и хорошо... Так я, Шурочка, поеду...

Саша. Езжай, и мы сейчас приедем...

Иванов (целует ее). Извини, я тебе надоел... Сегодня повенчаемся, а завтра за дело... (Смеется.) Прелесть моя, философ. Похвастал я старостью, а ты, оказывается, старее меня умом на десять лет... (Перестав смеяться.) Серьезно рассуждая, Шурочка, мы такие же люди, как и все, и будем счастливы, как все... И если виноваты, то тоже как все...

Саша. Ступай, ступай, пора...

Иванов. Иду, иду... (Смеется.) Как я неумен, какой я еще ребенок, в сущности, тряпка... (Идет к двери и сталкивается с Лебедевым.)

Явление 6

Иванов, Саша и Лебедев.

Лебедев. Поди-ка, поди-ка сюда... (Берет Иванова за руку и ведет к рампе.) Гляди-ка мне прямо в глаза, гляди... (Долго молча смотрит ему в глаза.) Ну, Христос с тобой... (Обнимает его.) Будь счастлив и прости, братец, за дурные мысли... (Саше.) Шурочка, а ведь он еще молодец... Погляди, чем не мужчина? Гвардии корнет... Поди сюда, Шурка... (Строго.) Поди...

Саша подходит к нему.

(Берет Иванова и Сашу за руки, оглядываясь). Слушайте, мать как хочет, бог с ней: не дает денег и не надо. Ты, Шурка, говоришь, что тебе (дразнит) «ни копейки не надо». Принципы, альтруизм, Шопенгауер... Всё это чепуха, а я вам вот что скажу... (Вздыхает.) Есть у меня в банке заветные десять тысяч (оглядывается), про них в доме ни одна собака не знает... Это еще бабушкины... (выпуская руки) грабьте!..

Иванов. Прощай... (Весело смеется и уходит.)

Саша идет за ним.

Лебедев. Гаврила!.. (Уходит и кричит за дверью.) Гаврила!..

Явление 7

Дудкин и Косых.

Оба вбегают и быстро закуривают.

Косых. Успеем еще по папиросе выкурить.

Дудкин. Это он приезжал насчет приданого поприжать... (Восторженно.) Молодчина... Ей-богу, молодчина... Молодчина...

Занавес

Картина 2

Гостиная в доме Лебедевых. Бархатная мебель, старинная бронза, фамильные портреты. Пианино, на нем скрипка, возле стоит виолончель. Много света. Налево дверь. Направо широкая дверь в залу, откуда идет яркий свет. Из левой двери в правую и обратно снуют лакеи с блюдами, тарелками, бутылками и проч. При поднятии занавеса слышны из залы крики: «Горько, горько...»

Явление 1

Авдотья Назаровна, Косых и Дудкин выходят из залы с бокалами. Голос из залы: «За здоровье шаферов...» Музыка за сценой играет туш. Крик «ура» и шум передвигаемых стульев.

Авдотья Назаровна. Какую я парочку сосватала... Любо-дорого, хоть в Москву напоказ вези. Он красивый, статный, образованный, деликатный, чверезый, а Сашенька ангельчик, цветочек, ясочка... Другую такую парочку не скоро сосватаешь...

В зале кричат ура.

Косых. Ура-а-а-а...

Дудкин. Ура-а-а-а...

Авдотья Назаровна (поет).

Да не сиди, Сашенька, не сиди,
Подыми окошечко, погляди:
Высоко ли солнышко на дворе?
Хорош ли мой Колюшка на коне?

Вот как... загуляла грешница... Нет мне теперь конца-краю...

Дудкин хочет что-то сказать, но не может.

Косых. Завидно на людское счастье глядеть... Авдотья Назаровна, сделай милость, сосватай мне невесту... Так опротивела холостая, одинокая жизнь, что дома все хожу по комнатам да на отдушники поглядываю... Болтаешься, болтаешься, и так, чёрт знает как, жизнь проходит.

Авдотья Назаровна. Давно бы сказал, я бы тебя сразу женила...

Косых. То ли дело женатому... Сидишь у себя дома... тепло... лампа горит, какая-нибудь этакая жена ходит... Ей-богу, она около тебя ходит, а ты сидишь за столом с приятелями и винтишь... Говоришь: без козыря... пас... трефы... пас... черви... пас... два черви... пас... И наконец шлем на червах... Все пас, пас, пас...

Дудкин касается талии Авдотьи Назаровны и щелкает языком.

Авдотья Назаровна. Ну, так назюзюкался, что меня за молодую принял... Эка, до какой степени себя забыл в чужом доме. Языка ее сдвинешь, словно паралич расшиб...

Голос из залы: «За здоровье Сергея Афанасьевича и Марьи Даниловны...»

Музыка играет туш. Ура.

(Идет в залу и поет.)

Хорош, хорош, маменька,
Лучше всех,
Да повесил головушку
Ниже всех.

Уходит.

Дудкин. Раиса Сергеевна, поедем...

Косых. Какая я тебе Раиса Сергеевна...

Дудкин. Наплюй... поедем... дай двугривенный швейцару, у меня мелких нет... (Кричит.) Григорий, подавай...

Косых. Что ты орешь? Какой тут Григорий? (Закуривает.)

Дудкин. Наплюй, поедем... Гуляй на все... (Кричит.) Григорий, подавай...

Явление 2

Те же и Боркин (во фраке с цветком).

Боркин (вбегает из залы запыхавшись). Отчего не подают шампанского? (Лакею.) Подавай еще шампанского, скорей...

Лакей. Шампанского больше нет...

Боркин. Чёрт знает, что за беспорядки... Пять бутылок на сто человек... Это возмутительно...

Косых подходит к виолончели и водит по струнам смычком.

Какое еще вино есть?

Лакей. Столовое, игристое...

Боркин. По сорока копеек бутылка? (Косых.) Ах, да не пилите вы, пожалуйста... (Лакею.) Подавай хоть столового игристого, только поскорее... Уф, замучился... Одних тостов произнес штук двадцать... (Дудкину и Косых.) Вот что, сейчас мы провозгласим графа и Бабакину женихом с невестой. Смотрите, господа: кричать ура во всё горло. А потом у меня одна идея есть, которую я объявлю. Так нужно будет и за идею выпить... Пойдемте... (Берет под руку Косых и уходит с ним в залу.)

Дудкин (идет за ними). Семен Николаевич... Давай сначала у буфета выпьем, а потом уж в общей... (Уходит.)

Музыка играет марш из «Бокаччио», крики: «Музыка, стой». Марш обрывается.

Голос из залы: «За здоровье невестиной тетушки Маргариты Саввишны...»

Туш.

Явление 3

Шабельский и Лебедев.

Лебедев (выходя с графом из залы). Не дури ты, пожалуйста, напустил на себя злобу или просто страдаешь катаром желудка, а уж думаешь в самом деле, что ты Мефистофель. Да право... Возьми в рот паклю, зажги и дыши огнем на людей...

Шабельский. Нет, серьезно, мне хочется устроить себе какую-нибудь гнусность, подлость, чтоб не только мне, но и всем противно стало. И я устрою... Честное слово, устрою... Я уже сказал Боркину, чтобы он объявил меня женихом. (Смеется.) Это будет гнусно, но под стать и времени и людям. Все подлы, и я буду подл...

Лебедев. Надоел ты мне... Слушай, Матвей, договоришься ты до того, что тебя, извини за выражение, в желтый дом свезут.

Шабельский. А чем желтый дом хуже любого белого или красного дома? Сделай милость, хоть сейчас меня туда вези... Сделай милость...

Лебедев. Знаешь что, брат... Бери свою шапку и езжай домой... Тут свадьба, все веселятся, а ты кра... кра... как ворона. Езжай с богом...

Шабельский. Свадьба... все веселятся... Что-то идиотское, дикое... Эта музыка, шум, пьянство, точно Тит Титыч женится. До сих пор я считал тебя и Николая интеллигентными людьми, а сегодня вижу, что вы оба такие же моветоны, как Зюзюшка и Марфутка. Это не свадьба, а кабак.

Лебедев. Кабак, но ведь не я делаю этот кабак и не Николаша. Обычай такой... есть обычай — горло драть, ну и дерут, а обычаи, брат, те же законы. Mores leges imitantur2 — вот еще с университета помню. Не нам с тобой людей переделывать.

Шабельский склоняется к пианино и рыдает.

Батюшки... Матвей... граф... Что с тобой? Матюша, родной мой... ангел мой... Я тебя обидел? Ну прости меня, старую собаку. Прости пьяницу... Воды выпей...

Шабельский. Не нужно... (Поднимает голову.)

Лебедев. Что ты плачешь?

Шабельский. Ничего, так...

Лебедев. Нет, Матюша, не лги... Отчего? что за причина?

Шабельский. Взглянул я сейчас на эту виолончель и... и жидовочку вспомнил...

Лебедев. Эва, когда нашел вспоминать... Царство ей небесное, вечный покой, а вспоминать не время...

Шабельский. Мы с ней дуэты играли. Чудная, превосходная женщина... (Склоняется на пианино.)

Голос из залы: «За здоровье дам...» Туш и ура.

Все подленькие, маленькие, ничтожные, бездарные... Я брюзга; как кокетка, напустил на себя бог знает что, не верю ни одному своему слову, но согласись, Паша, все мелко, ничтожно, подловато. Готов перед смертью любить людей, но ведь всё не люди, а людишки, микрокефалы, грязь, копоть...

Лебедев. Людишки... От глупости всё, Матвей... Глупые они, а ты погоди — дети их будут умные... Дети не будут умные, жди внуков, нельзя сразу... Ум веками дается...

Шабельский. Паша, когда солнце светит, то и на кладбище весело... когда есть надежды, то и в старости хорошо... А у меня ни одной надежды, ни одной...

Лебедев. Да, действительно, тебе плоховато... Ни детей у тебя, ни денег, ни занятий... Ну, да что делать, судьбе кукиша не покажешь...

Музыка полминуты играет вальс, во время которого Лебедев и Шабельский делают вид, что говорят между собою.

Шабельский. На том свете мы поквитаемся. Я съезжу в Париж и погляжу на могилу жены. В своей жизни я много давал, роздал половину своего состояния, а потому имею право просить. К тому же, прошу я у друга.

Лебедев (растерянно). Голубчик, у меня ни копейки... Честное слово, omnia mea mecum porto3. Шиву на жениных харчах без жалованья. Были спрятаны у меня заветные десять тысяч, да и те сегодня Шурочке определил. (Живо.) Постой, не унывай... Эврика... Скажу я Николаше одно слово, и ты будешь в Париже... Валяй в Париж... Из десяти тысяч мы тебе три ассигнуем. Четыре... Целый год будешь кататься, а потом приедешь домой и, чего доброго, внучка застанешь... Ау... ау... Честное слово...

Явление 4

Те же и Иванов.

Иванов (выходя из залы). Дядя, ты здесь? Милый мой, я улыбаюсь и смеюсь, как благодушнейший из смертных... (Смеется.) Я прошу тебя от чистого сердца, будь весел, улыбайся и ты... Не отравляй нашего веселья твоим унылым видом. Бери Пашу под правую руку, меня под левую и пойдем выпьем за твое здоровье. Я так счастлив и доволен, как давно уже не бывал. Всё хорошо, нормально... отлично... Выпил я бокал шампанского (смеется), и, мне кажется, вся земля кружится от моего счастья... (Испуганно.) Матвей, ты плакал?

Шабельский. Да...

Иванов. О чем?

Шабельский. Я о ней вспомнил... о Сарре...

Пауза.

Иванов. Спасибо тебе, что ты о ней вспомнил... Это прекрасная, редкая женщина. Мало таких женщин, Матвей...

Лебедев. Симпатичная была. Это верно...

Пауза.

Иванов (графу). А помнишь, какую штуку я сгоряча пустил ей, когда она пришла ко мне в кабинет? Боже мой, вспоминаешь теперь равнодушно, а тогда я едва не умер от ужаса. Пятеро суток я не уснул ни на минуту, не съел ни одной крошки, а ведь простила... Все мне простила, когда умирала. И я чувствую, она теперь смотрит сюда своими светлыми глазами и прощает нас. Спит она теперь в могиле; мы живем, музыка у нас играет, а придет время, и мы умрем, и о нас скажут: спит он теперь в могиле... Нравится мне этот порядок в природе и сама природа мне нравится. (Смеется.) Всё мне сегодня необыкновенно симпатично... Ты, Паша, честнейший человек... Мне больше нельзя пить, но вы, господа, пойдите и выпейте...

Лебедев. Граф, коньячку? А? Кого будешь пить?

Шабельский. Всё равно.

Иванов. Сам я не пью, но люблю смотреть, когда другие пьют. (Трет себе лоб.) Счастье счастьем, а за эти дни я так измучился, что того и гляди упаду... Во всем теле какое-то нытье... (Смеется.) Пойдемте...

Явление 5

Те же и Боркин.

Боркин (выходя из залы). Молодой, где вы? Вас ищут. (Увидев Иванова). А... Идите скорее, вас там зовут... Впрочем, постойте, Nicolas, на минутку, я должен сообщить вам одну чудную идею. За эту идею вы, господа, все, сколько вас тут есть, должны дать по крайней мере по тысяче рублей... Слушайте, Nicolas: давайте вы, я, Зинаида Саввишна и Бабакина все на паях откроем конный завод... Хотите?

Лебедев. Ну... у парня из головы винт выскочил...

Иванов (смеется). Миша, вы умный, способный малый... Я искренно желаю вам добра. Забудем прошлое.

Боркин (растроганный). Николай Алексеевич, вы хороший человек... я вас люблю и многим вам обязан. Давайте выпьем на «ты»!..

Иванов. Этого не нужно, Миша, все это вздор... Главное, будьте честным, хорошим человеком... Забудем прошлое... Вы виноваты, я виноват, но не будем помнить этого. Все мы люди — человеки, все грешны, виноваты и под богом ходим. Не грешен и силен только тот, у кого нет горячей крови и сердца.

Лебедев (Иванову). Ты сегодня заговорил как немецкий пастор. Брось эту панихиду... Коли пить, так пойдемте пить, а нечего золотое время терять. Пойдем, граф... (Берет графа и Иванова под руку.) Вперед... (Поет.) На одного втроем ударим разом...

Боркин (загораживает дорогу). Господа, насчет конского завода я не шучу... Это дело серьезное... Во-первых, дело выгодное и, во-вторых, полезное... У нас привьется оно как нельзя лучше... Во-первых, лугов много, во-вторых, водопои отличные, в-третьих, помещение для завода есть.

Явление 6

Те же и Бабакина.

Бабакина (выходя из залы). А где же мой кавалер? (Томно.) Граф, как вы смеете меня оставлять одну? Мне не с кем чокаться... У, противный... (Бьет графа веером по руке.)

Шабельский (брезгливо). Оставьте меня, отойдите...

Шабельский, Лебедев и Иванов уходят в залу.

Бабакина (ошеломленная). Что же это такое? Какое он имеет полное право? Очень вами благодарна...

Боркин. Марфунчик, так я завтра приеду, мы поговорим обстоятельно и условимся... (Запыхавшись.) Денег на первых порах потребуется очень немного. Если каждый пайщик внесет для начала по две тысячи, то это за глаза...

Бабакина. Да как он смеет? Я к нему с лаской, деликатно, как дама, а он — отойдите... Что же это такое? Белены он объелся что ли?

Боркин (нетерпеливо). Ах, да не в этом дело... Не хочет он жениться, чёрт с ним... Есть вещи поважнее графства и женитьбы. Подумай, Марфунчик: у нас на всю губернию один только конский завод, да и тот с аукциона продается. В хороших лошадях чувствуется страшный недостаток. Если мы поставим дело на широкую ногу, выпишем из Англии двух-трех хороших жеребцов...

Бабакина (сердито). Отстаньте, отвяжись...

Боркин. Вот извольте ей втолковать... (Горячо.) На это понадобится какие-нибудь две-три тысячи, только, а через пять — десять лет мы будем иметь состояние... Во-первых, лугов много, во-вторых, водопои отличные, в-третьих...

Бабакина (плачет). Целый год ездил раза по три в неделю, пил, ел, на моих лошадях разъезжал, а теперь, когда племянник женился на богатой, я стала не нужна. Очень вами благодарна... Если я ему денег не давала, то ведь я не миллионщица...

Боркин (всплескивая руками). Я ей о важном деле говорю, а она ревет... Удивительный народ... Извольте вот с такими людьми дело делать... Те слушать не хотят, эта ревет как белуга... Господа, да пора же наконец сбросить с себя лень, апатию, нужно же когда-нибудь заняться делом!.. Неужели вы не сознаете, что индифферентизм губит нас?

Бабакина (злобно, сквозь слезы). Отстань!.. глаза выцарапаю!.. Чтоб ничья нога у меня теперь не была... Чтоб ни одна шельма не смела и носа показать!.. (Плачет.)

Боркин. Значит, идея моя должна лопнуть и дело не состоится. (С горечью.) Благодарю вас, господа... Очень вам благодарен... На наряды да на мадеру у вас есть деньги, а на хорошее, полезное дело вам и копейки жаль... Поклоняетесь золотому тельцу, мамоне...

Бабакина хочет уходить.

(Берет ее за руку, которую та вырывает; решительно). Ну, Марфа Егоровна, в таком случае у меня есть другая идея... Марфочка, если вам жалко двух тысяч, то позвольте вам сделать предложение... Делаю вам предложение...

Бабакина (злобно и удивленно). Что?

Боркин. Предлагаю руку и сердце. Я люблю вас страстно, бешено. С тех пор, как я увидел вас, я понял, для чего я живу... Любить вас, но в то же время не обладать вами, это пытка... инквизиция...

Бабакина. Нет, нет, нет, нет...

Боркин. Правда, я пользовался взаимностью в самых широких размерах, но это не удовлетворяло меня. Я хочу законного брака, чтобы век принадлежать тебе... (Берет за талию.) Люблю и страдаю... О ты, что в горести напрасно на бога ропщешь, человек... Что же еще сказать тебе? Выходи, вот и все... У тебя денег много, девать некуда, я человек деловой, основательный... к тому же влюблен...

Бабакина. Но ведь ты... всё шутишь... В прошлом году тоже раз сделал предложение, а на другой день приехал и отказался.

Боркин. Честное слово, не шучу... Ну вот я на колени стану. (Становится на колени.) Люблю ДО сумасшествия...

Проходит лакей.

Бабакина (вскрикивает). Ах... лакей увидел...

Боркин. Пусть все увидят... Сейчас я всем объявлю. (Встает.)

Бабакина. Миша, только я не буду тебе давать много денег...

Боркин. Там увидим, увидим... (Целует ее.) Марфунчик, зюмбумбунчик... Заживем... Такие у нас будут скаковые лошади, что я на одних призах наживу состояние.

Бабакина (кричит). Платья не мни, платья... Оно двести рублей стоит...

Явление 7

Бабакина, Боркин и Авдотья Назаровна.

Авдотья Назаровна (выходит из залы и, увидев целующуюся парочку, вскрикивает). Ах...

Боркин. Авдотья Назаровна, поздравляй... Жених и невеста... Женюсь... (Идет с Бабакиной к зальной двери.) Что ошалела? говорю: женюсь!.. (Целует Бабакину.) Вот... теперь не надо мне пайщиков, сам конский завод устрою...

Авдотья Назаровна. Ясочка моя, красавица... Вот радость-то!..

Боркин. Погоди, дай дорогу... (Уходит с Бабакиной в залу.)

Авдотья Назаровна (идя за ними, кричит). А поглядите, люди добрые, какую я парочку сосватала!.. Поглядите... (Уходит.)

Явление 8

Львов (один).

Львов (входит из левой двери; смотрит на часы). Немножко поздно приехал, ну да ведь все пьяны небось, не заметят... (Идет к правой двери и в волнении потирает руки.) Главное, не надо волноваться... (Смотрит в дверь.) Сидит рядом, улыбается... Обманул, ограбил и улыбается своей жертве... (Пожимается от волнения.) Главное, не нужно волноваться... Сидит счастлив, здоров, весел и безнаказан. Вот оно, торжество добродетели и правды... Одну жену не удалось ограбить, замучил ее и в гроб уложил... Нашел теперь другую... Будет перед этой лицемерить, пока не ограбит ее, а ограбивши, и ее уложит туда же, где лежит первая... Старая кулаческая история...

Голос из залы: «За здоровье всех гостей...» Туш и ура.

Прекрасно проживет до глубокой старости, а умрет с спокойною совестью... Нет, я выведу тебя на чистую воду, сорву с тебя маску... Ты у меня не будешь так улыбаться... Когда все узнают, что ты за птица, едва ли ты улыбнешься... (Нервно застегивает сюртук.) Я честный человек, и мое дело открыть глаза кому следует... (Нервно откашливается.) Исполню свой долг и завтра же вон из этого проклятого уезда... (Громко.) Николай Алексеевич Иванов, объявляю во всеуслышание, что вы подлец!..

В зале шум.

Явление 9

Львов, Иванов, Шабельский, Лебедев, Боркин, Косых, потом Саша.

Иванов вбегает из залы, схватив себя за голову; за ним выходят остальные.

Иванов. За что? за что? Скажите мне; за что? (В изнеможении опускается на диван.)

Все. За что?

Лебедев (Львову). Объясни, Христа ради, за что оскорбил? (Хватает себя за голову и ходит в волнении.)

Шабельский (Иванову). Nicolas, Nicolas, ради бога... Не обращай внимания... Будь выше этого...

Боркин. Милостивый государь... это подло!.. Я вызываю вас на дуэль...

Львов. Господин Боркин, я считаю для себя унизительным не только драться, но даже говорить с вами... А господин Иванов, если хочет, может получить удовлетворение каждую минуту...

Саша (выходит из залы, пошатываясь). За что? за что вы оскорбили моего мужа? Господа, позвольте, пусть он мне скажет... за что?

Львов. Александра Павловна, я оскорблял не голословно. Я пришел сюда как честный человек, чтобы раскрыть вам глаза, и прошу вас выслушать меня. Я всё выскажу...

Саша. Что вы выскажете? какие тайны знаете вы? Что он уложил в гроб свою первую жену? Про это говорят все. Что он женился на мне из-за приданого и чтобы не платить моей матери долга? Это тоже известно всему уезду. А, жестокие, мелочные, ничтожные люди... (Мужу.) Николай, пойдем отсюда... (Берет его за руку.)

Лебедев (Львову). Я, как хозяин дома... как отец своего зятя... то есть дочери, милостивый государь...

Саша громко вскрикивает и падает на мужа... Все подбегают к Иванову.

Батюшки, он умер... воды... доктора...

Шабельский (плача). Nicolas! Nicolas!

Все. Воды, доктора, он умер...

Занавес

Примечания

Впервые — отдельное литографированное издание: Иванов. Комедия в 4 действиях и 5 картинах Антона Чехова. Литография Московской театральной библиотеки Е.Н. Рассохиной (ценз. разр. 10 декабря 1887 г.; вышло в свет с 24 по 31 января 1888 г.; отпечатано 110 экз.).

Сохранилось два списка с текстом ранней редакции: экземпляр театральной цензуры (далее везде. — Ценз. 871, ЛГТБ) и общей цензуры (далее везде. — Ценз. 872; ГЦТМ).

Печатается по тексту Ценз. 872 с восстановлением мест, вычеркнутых цензором, а также с исправлениями по Ценз. 872.

1

Ценз. 871 — первоначальный сценический вариант пьесы, текст машинописного оттиска (ремингтон), который был отпечатан в октябре 1887 г., до премьеры спектакля, и 2 ноября представлен на утверждение театральной цензуры. На обложке заглавие: Иванов. Комедия в 4-х действиях и пяти картинах. Слово «комедия» переправлено позднее в цензуре на «драма» — в соответствии с подзаголовком окончательной редакции пьесы. Там же — штемпель с датой регистрации в цензуре: «2 ноя<бря> 1887» и резолюция цензора: «К представлению дозволено. Цензор др<аматических> соч<инений> Кейзер-фон-Нилькгейм. 6 ноября 1887 года», а также его предупредительная надпись: «с исключ<ениями>».

Цензор в двух местах пьесы исключил «неудобные» с его точки зрения слова — в реплике Лебедева, обращенной к Иванову: «того и гляди, к тебе товарищ прокурора прискачет... Ты и убийца, и кровопийца, и грабитель[, и изменник]» (д. III, явл. 5), и в отзыве Львова о родителях Сарры и их вероисповедании: «они точно хотят удивить [Иегову] своим религиозным закалом» (д. III, явл. 6).

Текст машинописного оттиска не выправлен и содержит большое число разного рода ошибок, пропусков, искажений. Очевидные описки, естественно, в варианты не включаются, однако само их наличие в огромном количестве в тексте оттиска заставляет с осторожностью подходить к определению авторской причастности в ряде разночтений (например: чёрт подери/чёрт побери, уж/уже и т. п.).

Ценз. 872 — отредактированный и подготовленный к публикации текст машинописного оттиска с авторской правкой, который был отпечатан в ноябре 1887 г., уже после премьеры (не позднее 24 ноября): Иванов. Комедия в 4 действиях и 5 картинах Антона Чехова. На обложке оттиска — дата представления в общую цензуру: «8 декабря 1887» и резолюция цензора: «Дозволено цензурою. С.-Петербург. 10 декабря 1887 г. И<сполняющий> д<олжность> цензора Пеликан», а также его предупредительная надпись: «С исключениями».

Тексту пьесы предпослано на отдельном листе авторское уведомление (автограф) о первой ее постановке: «Первый раз была поставлена в «Русском театре Корша» в Москве, 19 ноября 1887 г., при следующем составе...» (далее шел перечень всех действующих лиц и исполнителей). Этот лист перечеркнут цензором, который внизу приписал: «Может быть напечатано только на экземпляре, одобренном драматическою цензурою».

В тексте пьесы цензор сделал вычерки в восьми местах, в которых, видимо, по его мнению, неосторожно затрагивались «догматы христианской веры» и «нравственные приличия», что запрещалось цензурным уставом. Первый из вычерков — в оскорбительном отзыве Шабельского о Сарре (Анне Петровне) и ее игре на рояле: «туше возмутительное... [Семитическое, перхатое туше, от которого на десять верст пахнет чесноком...]» (д. I, явл. 2). Другой вычерк — имя Иеговы, исключенное ранее и театральным цензором (см. выше). Следующий — в обращении Львова к Иванову, где снова речь идет о Сарре: «Вы человек, которому она пожертвовала всем: [и верой,] и родным гнездом, и покоем совести...» (д. III, явл. 6); еще один вычерк — в реплике самой Сарры: «Жила я с тобой пять лет, томилась и болела, [что изменила своей вере], но любила тебя...» (д. III, явл. 10).

В двух других местах цензор исключил упоминания о боге и судьбе (провидении), выступающие на фоне заниженной лексики или в комическом контексте: в словах Лебедева «Ну, да что делать, [судьбе кукиша не покажешь...]» (д. IV, к. 2, явл. 3) и в реплике Боркина в сцене его полушутовского признания в любви: «[О ты, что в горести напрасно на бога ропщешь, человек...] Что же еще сказать тебе? Выходи, вот и все» (там же, явл. 6).

В сценах объяснения Боркина с Бабаниной сделаны еще два вычерка — в двусмысленно звучавших репликах, в которых можно было усмотреть намек на их близость: в словах Бабаниной «[Что хотите], а насчет денег — очень вами благодарна», где цензор вычеркнутые слова заменил своими: «Как хотите» и т. д. (д. II, явл. 12), а также в реплике Боркина: «Правда, я пользовался взаимностью [в самых широких размерах], но это не удовлетворяло меня» (д. IV, к. 2, явл. 6).

Литографированное издание пьесы (далее везде. — Лит. 87) не является достоверным источником текста: хотя оно и было перепечатано с авторизованного текста Ценз. 872, однако при копировании пьесы писец допустил множество отклонений от оригинала: фамилия Косых, которую Чехов склонял (Косыха, Косыху), в тексте литографии во всех случаях унифицирована; вместо «езжай» всюду проставлено «уезжай»; в реплике Иванова «Я женился на Анне...» имя передано с искажением: «Ане»; «взволнованно» заменено на «взволнованная», «одеться» на «одеваться» и т. д. Еще более небрежно копиист отнесся к пунктуации оригинала и часто вместо многоточий в конце фраз проставлял точки или восклицательные знаки.

Об источниках текста и ранней редакции «Иванова» см. также: С. Балухатый. К истории текста и композиции драматических произведений Чехова. «Иванов» (1887—1889—1903 гг.). — «Известия Отделения русского языка и словесности АН СССР», 1927, т. XXXII; А.П. Скафтымов. Пьеса Чехова «Иванов» в ранних редакциях. — В кн.: А. Скафтымов. Нравственные искания русских писателей. М., 1972; И.Ю. Твердохлебов. К творческой истории пьесы «Иванов». — В сб.: В творческой лаборатории Чехова. М., 1974.

2

По свидетельству В.Г. Короленко, Чехов в одну из первых встреч в Москве (весной 1887 г.) сообщил ему о намерении писать драму в четырех действиях: «...устремив на меня свои прекрасные глаза с выражением внезапно созревающей мысли, он сказал:

— Слушайте, Короленко... Я приеду к вам в Нижний.

— Буду очень рад. Смотрите же — не обманите.

— Непременно приеду... Будем вместе работать. Напишем драму. В четырех действиях. В две недели.

Я засмеялся <...>

— Нет, Антон Павлович. Мне за вами не ускакать. Драму вы пишите один, а в Нижний все-таки приезжайте». (В. Короленко. Памяти Антона Павловича Чехова. — «Русское богатство», 1904, № 7, отд. II, стр. 218; Чехов в воспоминаниях, стр. 142).

В сентябре 1887 г. Ф.А. Корга предложил Чехову написать что-нибудь для своего театра, и таким образом перед ним открылась реальная возможность поставить на сцене свою будущую пьесу в том же театральном сезоне. Позднее П.А. Сергеенко, припомнив одну из своих бесед с Чеховым летом 1889 г., привел его рассказ об этом предложении Корша: «Как-то был я в театре Корша. Шла новая пьеса. Вычурная, препротивная. Ни складу, понимаешь, ни ладу. Я и начал, что называется, разносить пьесу. А Корш ехидно и говорит: «А вот вы вместо того, чтобы критиковать, лучше взяли бы да сами написали пьесу». Я говорю: «хорошо, и напишу». Так и произошел «Иванов»» (П.А. Сергеенко. О Чехове. — «Нива». Ежемесячные литературные и популярно-научные приложения, 1904, № 10, стлб. 217—218).

О разговоре Чехова с Коршем вспоминал также М.П. Чехов: «Встретившись как-то с Ф.А. Коршем в его же театре в фойе, Чехов разговорился с ним о пьесах вообще. Тогда там ставили легкую комедию и водевиль, серьезные же пьесы были не в ходу, и, зная, что Чехов был юмористом, Корш предложил ему написать пьесу. Условия показались выгодными, и брат Антон принялся за исполнение» (Вокруг Чехова, стр. 186).

Первое упоминание самого Чехова о пьесе содержится в его письме к М.В. Киселевой от 13 сентября 1887 г.: «Два раза был в театре Корша, и в оба раза Корш убедительно просил меня написать ему пьесу. Я ответил: с удовольствием. Актеры уверяют, что я хорошо напишу пьесу, так как умею играть на нервах. Я отвечал: merci. И, конечно, пьесы не напишу <...> мне решительно нет никакого дела ни до театров, ни до человечества... Ну их к лешему!»

Однако в конце сентября Чехов все же принялся за пьесу. 10 или 12 октября он сообщал Ал.П. Чехову: «Пьесу я написал нечаянно, после одного разговора с Коршем. Лег спать, надумал тему и написал. Потрачено на нее 2 недели или, вернее, 10 дней, так как были в двух неделях дни, когда я не работал или писал другое». И позднее он с шутливой пренебрежительностью отзывался о пьесе как непредвиденном драматическом «выкидыше» (А.Н. Плещееву, 23 января 1888 г.). Видимо, со слов самого Чехова создалась легенда, повторявшаяся затем мемуаристами, о легком и скоропалительном создании пьесы: «Написана она была совершенно случайно, наспех и сплеча» (Вокруг Чехова, стр. 186); ««Иванов» был набросан чуть ли не на пари с Коршем в какие-нибудь две недели» (И.Л. Щеглов. Из воспоминаний об Антоне Чехове. — Чехов в воспоминаниях, 1954, стр. 151); «Написал он «Иванова» в восемь дней, залпом» (Вл.И. Немирович-Данченко. Из прошлого. М., 1938, стр. 14).

Пьеса хотя и была написана быстро, но создавалась с большим творческим напряжением. По свидетельству одного из очевидцев, Чехов, засев за пьесу, «повесил на дверь аншлаг «очень занят»» (А. Грузинский. Шипы и тернии в жизни Чехова (Из моих воспоминаний). — «Южный край», 1904, 18 июля, № 8155). Поглощенный работой, Чехов, по словам Н.М. Ежова, казался «пасмурным», «задумчивым», «молчаливым» «и как будто не в духе» (Н.М. Ежов. Юмористы 80-х годов прошлого столетия. — ЦГАЛИ, ф. 189, оп. 1, ед. хр. 2, л. 9, 9 об.).

Таким же «несколько рассеянным, недовольным и как будто утомленным» запомнился Чехов и Короленко, который застал его за писанием драмы: «Он вышел из своего рабочего кабинета, но удержал меня за руку, когда я, не желая мешать, собрался уходить.

— Я действительно пишу и непременно напишу драму, — сказал он. — «Иван Иванович Иванов»... Понимаете? Ивановых тысячи... обыкновеннейший человек, совсем не герой... И это именно очень трудно... Бывает ли у вас так: во время работы, между двумя эпизодами, которые видишь ясно в воображении, — вдруг пустота...

— Через которую, — сказал я, — приходится строить мостки уже не воображением, а логикой?..

— Вот, вот...

— Да, бывает, но я тогда бросаю работу и жду.

— Да, а вот в драме без этих мостков не обойдешься...» (Чехов в воспоминаниях, стр. 143).

Эта встреча Короленко с Чеховым произошла, видимо, 26 или 27 сентября 1887 г. (в тот день Чехов читал ему заметку из «Нового времени» от 25-го числа, а 28-го она была уже отослана им Киселевой). В течение трех последовавших за этим недель почти прекратилось участие Чехова в газетах и журналах — случай небывалый в его писательской практике до тех пор. Н.А. Лейкин, ничего не зная о работе Чехова над пьесой, забрасывал его вопросами: «Что значит, что Вы ничего не пишете? Уж не больны ли?»; «Вот уже месяц ни одного рассказа от Вас для «Осколков»!» (8 сентября, 12 ноября. — ГБЛ). В письмах этого времени сам Чехов объяснял: «Да, я долго не писал...»; «Наверное, Вы сердитесь, что я не шлю рассказов. Увы, я никуда не шлю их!»; «Пишу я целый день и до того дописался, что стало противно держать в руках перо»; «был сильно занят в последнее время»; «было много срочной работы»; «Не бываю ни в театрах, ни в гостях, так что мамаша и тетя Ф<едосья> Я<ковлевна> прозвали меня за домоседство «дедом»» (Лейкину, 11 сентября, 7 октября; Г.М. Чехову, 17 октября 1887 г.).

К 5 октября пьеса была закончена. В этот день Чехов известил Ежова: «Моя пьеса готова. Если Вы не раздумали помочь мне, то пожалуйте завтра...» Ежов вспоминал впоследствии, что Чехов обратился с просьбой к нему как хорошему чтецу «прийти и прочитать ему вслух пьесу» (за эту помощь во время своего «обручения с Мельпоменой» он шутливо называл потом Ежова «шафером» пьесы).

По словам Ежова, «на столе лежала толстейшая тетрадь, четко, красивым и своеобразным почерком Чехова переписанная». Ежов прочел пьесу вслух от начала до конца, без перерыва. Чехов «слушал и все время молчал <...> очевидно, взвешивая и оценивая им самим написанное». Ежов читал «с изумлением», так как вместо ожидаемой веселой комедии в чеховском жанре встретил «мрачную драму, переполненную тяжелыми эпизодами». Пьеса ему не пришлась по душе, многих сцен он не понимал, сам Иванов «не представлялся убедительным, и чего ему хотелось, чего он добивался, решить было трудно» (указ. соч., л. 9, 9 об). Правда, тогда, в 1887 г. Ежов иначе формулировал свои впечатления о пьесе и в письме к Чехову от 23 ноября называл, например, финальную сцену III акта «дивным и глубоко трагическим местом»: «По-моему, такая сцена должна потрясти зрителей сильнее, чем «разэффектнейшая» мелодрама «Вторая молодость» Невежина, где публика плачет при прощаньи ссылаемого с родными <...> В ссоре же Иванова нет никаких подчеркнутых обстоятельств, а одна ужасная драма» (ГБЛ).

Окончив пьесу, Чехов отозвался о ней с удовлетворением: «Пьеса у меня вышла легкая, как перышко, без одной длинноты. Сюжет небывалый» (Ал.П. Чехову, 6 или 7 октября). В следующем письме он снова повторял: «Сюжет сложен и не глуп» (10 или 12 октября). Чехов отметил и недостатки своей пьесы: считал, что удалось отделать лишь «немногие действительно сильные и яркие места; мостики же, соединяющие эти места, ничтожны, вялы и шаблонны». В том же письме он замечал далее: «Чувствую, что мои дамы, кроме одной, разработаны недостаточно»; несколько позже он писал, что в пьесе есть «2 прекрасные женские роли» (Лейкину, 4 ноября). Ал.П. Чехов, работавший в редакции «Нового времени», сообщал 9 октября: «Известие о твоей комедии «Иванов» встречено в редакции весьма сочувственно. Ждут чего-то великого. Петерсен ликует» (Письма Ал. Чехова, стр. 177).

Текст готовой пьесы был тогда же передан в театр. Впоследствии В.А. Гиляровский, описывая одно из своих посещений семьи Чеховых, уточнил, со слов Ивана Павловича, обстоятельства сдачи пьесы: «Пришел Иван Павлович. Припомнил, как он по поручению брата носил к Коршу первую пьесу — «Иванова» <...> «Отдал пьесу. Понравилась Коршу»» (Вл. Гиляровский. Заметки. Накануне у М.П. Чеховой. — «Голос Москвы», 1910, 17 января, № 13; ср. также: Чехов в воспоминаниях, стр. 113)

Сообщая о первом впечатлении, произведенном пьесой, Чехов отметил «похвалы, ей расточаемые»: «Всем нравится. Корш не нашел в ней ни одной ошибки и греха против сцены...» (Ал.П. Чехову, 10 или 12 и 21 октября).

Артист В.Н. Давыдов впоследствии вспоминал, что в артистической уборной театра Корша он получил от озабоченного Чехова сверток с пьесой: «Вернувшись из театра, сел читать. Ужасно мне пьеса понравилась. Едва дождался утра и бросился к Антону Павловичу на квартиру <...> Застал его дома и тут же категорически заявил, что «Иванова» надо непременно играть» (В.Н. Давыдов. Кое-что о Чехове. Рукопись ЛГТМ; ср. также: Александр Плещеев. Что вспомнилось. Актеры и писатели. Т. III. СПб., 1914, стр. 113). Давыдов утверждал, что именно с этого момента стал горячим приверженцем Чехова-драматурга: «Я не помню, чтобы другое какое-либо произведение меня так захватило, как это. Для меня стало ясно до очевидности, что предо мною крупный драматург, проводящий новые пути в драме» («У В.Н. Давыдова». — «Одесские новости», 1904, 12 июля, № 6362. Подпись: ъ).

В своих письмах Чехов сообщал, что Давыдов однажды (это было 26 октября) затащил его к себе, «продержал до трех часов ночи», нашел в пьесе «пять превосходных ролей», уверял, что в ней все «тонко, правильно, чинно и благородно», и отнесся к ней «горячо, с восторгом» (Ал.П. Чехову, 29 октября). Давыдов, по словам Чехова, был убежден, что «Иванов» «лучше всех пьес, написанных в текущий сезон» (Лейкину, 4 ноября), что он «написал вполне закопченную вещь и не сделал ни одной сценической ошибки» (Ежову, 27 октября); там же Чехов отметил; «Давыдов <...> понял Иванова так, как именно я хочу».

3

После премьеры спектакля в театре Корша Чехов задумал выпустить пьесу отдельным литографированным изданием и сдать ее в театральную библиотеку для рассылки по провинции. Чтобы получить право на публикацию, необходимо было снова представить пьесу в цензуру — уже не драматическую, а общую. С этой целью к 24 ноября им был подготовлен новый текст ранней редакции — исправленный и доработанный (Цена. 872).

В текст пьесы были введены дополнительно (видимо, частично с учетом сценической интерпретации пьесы) авторские ремарки: Плачет, Пьет, Смеется, Встает, Поет, Идя за ней, Пауза и т. п.

Рукой Чехова в экземпляре Цена 872 вычеркнуты слова Саши, характеризовавшие Иванова: «Честен, великодушен, доверчив, мягок, как воск» (д. II, явл. 3). В речи персонажей опущен ряд просторечных и обиходно-фамильярных оборотов, например: «в графини лезет... Ах, волк те заешь...» (в речи Дудкина — д. VI, к. 1, явл. 2), «помер» заменено на «умер» (в речи Бабакиной), «нетусь» на «нет» (в речи лакея) и т. п.

В исправленном тексте простые предложении трансформировались в сложные, точки заменялись многоточиями или восклицательными знаками, например: Ах, да — чуть было не забыл. / Ах, да! Чуть было не забыл...; Дядя, закрой окно. / Дядя, закрой окно!.. и т. п.

Отредактированный экземпляр пьесы Чехов послал 24 ноября в редакцию «Нового времени». До представления пьесы в цензуру с ней познакомились А.С. Суворин, В.П. Буренин, А.Н. Маслов (Бежецкий) и другие лица. Прибыв вскоре и сам в Петербург, Чехов писал оттуда, что «самое живое, нервное участие» в пьесе принял Суворин: он был сильно возбужден ею, держал у себя Чехова по целым часам и «трактовал» о ней (Давыдову, 1 декабря).

Передавая мнение своих литературных «судей» в Петербурге, Чехов сообщал, что пьеса произвела на них «очень недурное впечатление», что, по их мнению, «характеры достаточно рельефны, люди живые, а изображаемая в пьесе жизнь не сочинена», «язык безукоризнен». Особое одобрение вызвала сцена IV акта, «где Иванов прибегает перед венцом к Саше. Суворин в восторге от этого места» (там же).

Однако драматургическое построение пьесы вызвало у петербургских ее ценителей серьезные претензии. Отступления от привычных канонов были восприняты с явным неодобрением: «Пьеса написана небрежно. С внешней стороны она подлежит геенне огненной и синедриону». Буренин нашел, что «в первом действии нет завязки, — это не по правилам». Указывалось также, что финал пьесы составляет «сценическую ложь» и должен быть переделан. Наконец, в целях разъяснения Иванова Суворин советовал «дать ему монолог» (там же).

Мысли о переделке пьесы зародились у Чехова буквально на следующий день после того, как он увидел «Иванова» на коршевской сцене. Он с огорчением отметил тогда прямолинейно-вульгарное исполнение актерами комедийных сцен («балаган и кабак»), «длиннейший, утомительный антракт» между двумя картинами в IV акте и непонятую «охладевшей и утомленной публикой» развязку пьесы (Ал.П. Чехову, 20 ноября). В этих замечаниях Чехова содержались первоначальные наметки плана предстоящих изменений: исключение комедийных сцен с шаферами, объединение двух картин в одну и переделка финала, по поводу которого Чехов писал: «У меня есть вариант».

После премьеры Чехов как будто был преисполнен решимости произвести такую переделку немедленно: «Второй раз пьеса идет 23-го, с вариантом и с изменениями — я изгоняю шаферов» (там же). Однако это намерение вряд ли было реализовано: все существенные изменения текста подлежали обязательному предварительному утверждению драматической цензурой, но никаких «вариантов» Чехов туда не представлял. Да и не было у него в то время необходимого расположения к работе и не заглохли еще воспоминания о неудачной коршевской постановке и приеме, оказанном пьесе московскими рецензентами. Он сам признавался: «...мне после Москвы так опротивела моя пьеса, что я никак не заставлю себя думать о ней: лень и противно» (Чеховым, 3 декабря).

И все же какая-то попытка ввести в текст некоторые исправления была предпринята им сразу же после премьеры: об этом свидетельствуют карандашные пометы (вычерки в тексте и отчерки на полях), сохранившиеся на страницах только что отпечатанного тогда машинописного оттиска пьесы (Цена. 872).

Чехов наметил в оттиске вычерк (затем он был стерт) двух явлений последнего акта — как раз тех «балаганных» сцен, исполнением которых он был недоволен, исключил шуточную свадебную запевку свахи в III акте (явл. 3), вычеркнул несколько шутовских реплик Боркина и Шабельского и некоторые другие места, связанные с комедийной жанровой основой пьесы.

Намеченная в оттиске правка носила сугубо предварительный характер, она не перешла тогда в текст пьесы и не была учтена в вышедшем вскоре в свет литографированном издании — это правка «дальнего прицела», которая была связана с перспективой будущей перестройки пьесы, с еще не до конца осознанным творческим планом перестройки пьесы из «комедии» в «драму».

К осуществлению этого плана Чехов вернулся только через год, но уже и в 1887 г. о предстоящей переделке пьесы говорилось в литературных кругах как о деле вполне решенном. Например, редактор «Будильника» сообщал тогда своим читателям: «Можно быть уверенным, что «Иванов» в новой обработке удовлетворит большинству» (<В.Д. Левинский.> Театрально-музыкальные заметки неприсяжных рецензентов. — «Будильник», 1887, № 50, 25 декабря, стр. 7. Подпись: Свой).

4

Премьера пьесы состоялась в Москве 19 ноября 1887 г. на сцене Русского драматического театра Корша в бенефис Н.В. Светлова. Роли исполнили: Иванова — В.Н. Давыдов, Анны Петровны — А.Я. Глама-Мещерская, графа Шабельского — И.П. Киселевский, Лебедева — Л.И. Градов-Соколов, Зинаиды Савишны — З.П. Бороздина, Саши — Н.Д. Рыбчинская, Львова — П.Ф. Солонин, Бабакиной — Б.Э. Кошева, Косых — Ф.П. Вязовский, Боркина — Н.В. Светлов, Дудкина — В.И. Валентинов, Авдотьи Назаровны — Е.Ф. Красовская. Декорации I акта были выполнены художником А.С. Яновым, товарищем Н.П. Чехова.

Постановка «Иванова» была поручена режиссеру М.В. Аграмову. Ближайшее участие в ней принял Давыдов, которому, по словам одной из участниц спектакля, «был обязан театр появлением на сцене первой серьезной чеховской пьесы» (А.Я. Глама-Мещерская. Воспоминания. М.—Л., 1937, стр. 257). А.А. Плещеев также считал Давыдова «крестным отцом «Иванова»» (Александр Плещеев. Что вспомнилось, стр. 113). Глама-Мещерская вспоминала, что «пьесу Чехова ставили с любовью, с редким вниманием, ибо уже тогда все, начиная с Корша, возлагали большие надежды на молодого автора» (указ. соч., стр. 258).

Будущие участники спектакля сначала собирались у Чехова: «Они читали пьесу и распределяли между собою роли. Антон очень волновался и говорил, что «все бы это было хорошо, если бы артисты проявляли больше жизненных инстинктов»» (А.А. Долженко. Воспоминания родственника об Антоне Павловиче Чехове. — В кн.: А.П. Чехов. Сб. статей и материалов. Ростов н/Д, 1959, стр. 342). Перечислив имена бывавших тогда у Чехова артистов, мемуарист упомянул также имя артистки Г.И. Мартыновой, которая в окончательный состав исполнителей не вошла, но, видимо, сначала намечалась на роль Саши.

Чехов надеялся, что «Давыдов и Киселевский будут блестящи», и писал, что «Давыдов с восторгом занялся своею ролью» (Лейкину, 4 ноября). Гламе-Мещерской роль также была передана, по ее словам, «согласно желанию автора» (А.Я. Глама-Мещерская. Воспоминания, стр. 257). Однако Рыбчинская, назначенная на роль Саши, «неохотно бралась за нее» (там же). С неудовольствием взялся за свою роль и Киселевский. Чехов позднее вспоминал: «Он всюду ходил и жаловался, что его заставляют играть такого сукиного сына, как мой граф» (Суворину. 30 декабря 1888 г.).

24 октября Чехов с беспокойством писал о работе над пьесой в театре: «Актеры не понимают, несут вздор, берут себе не те роли, какие нужно, а я воюю, веруя, что если пьеса пойдет не с тем распределением ролей, какое я сделал, то она погибнет. Если не сделают так, как я хочу, то во избежание срама пьесу придется взять назад». Чехов разделял в это время опасения Давыдова, что пьеса «у Корша шлепнется, так как играть ее решительно некому» (Ал.П. Чехову, 29 октября); «она неминуемо провалится благодаря бедности коршевской труппы» (Лейкину, 4 ноября 1887 г.).

26 октября Корш подписал условие, по которому он получил «исключительное право постановки в Москве» пьесы до 1 июня 1888 г. (Чехов. Лит. архив, стр. 82). 2 ноября он известил Чехова о посылке пьесы в цензуру и предложил «окончательно решить некоторые вопросы постановки» (ГБЛ). Их встреча, состоявшаяся 3 ноября, убедила Чехова, что «Корш — купец, и ему нужен не успех артистов и пьесы, а полный сбор», и он снова хотел взять свою пьесу назад и передать ее Малому театру (Лейкину, 4 ноября).

Вместо обещанных десяти репетиций было назначено всего четыре (Ал.П. Чехову, 20 ноября). Глама-Мещерская вспоминала, что Чехов на них «постоянно присутствовал, но он скромно сидел в партере и в режиссерскую постановку совсем не вмешивался; актерам никаких замечаний не делал» (А.Я. Глама-Мещерская. Воспоминания, стр. 258).

Однако из писем самого Чехова видно, что репетиции сильно его волновали и постановка отняла у него много нервной энергии. Он признавался, что пьеса «заездила и утомила» его (Лейкину, 4 ноября). Об этом времени Чехов вспоминал несколько позже: «Мне кажется, что я весь ноябрь был психопатом»; «В голове такое умопомрачение...»; «После пьесы я так утомился, что потерял способность здраво мыслить и дельно говорить» (Ал.П. Чехову, 24 ноября; Лазареву (Грузинскому), 26 ноября). И.Н. Потапенко писал в своих воспоминаниях: «Чехов часто говорил об особом авторском психозе, которым заболевает человек, ставящий пьесу.

— Я сам испытал это, когда ставил «Иванова», — говорил он и описывал болезнь: «Человек теряет себя, перестает быть самим собой, и его душевное состояние зависит от таких пустяков, которых он в другое время не заметил бы: от выражения лица помощника режиссера, от походки выходного актера...»» и т. д. (И.Н. Потапенко. Несколько лет с А.П. Чеховым. — «Нива», 1914, № 28, стр. 551; Чехов в воспоминаниях, стр. 344).

Лейкин всячески уговаривал Чехова не вмешиваться в постановку, находил это совершенно излишним и рекомендовал всецело положиться на режиссера и исполнителей. В письме от 12 ноября 1887 г. он горячо убеждал в этом Чехова, ссылаясь при этом на своя собственный опыт драматурга и опыт Суворина: «Напрасно Вы так бьетесь с Вашей пьесой. Конечно, постановка пьесы для Вас новинка, первая пьеса Вас волнует, но нужно быть хладнокровнее. Я сам волновался при постановке моей первой пьесы, но потом бросил, когда ставились последующие <...> Делал я обыкновенно так: являлся на одну, последнюю репетицию, предоставляя постановку пьесы режиссеру. Это самое лучшее. Скажу Вам по опыту: я даже не понимаю, как это автор может ставить пьесу. Автор постановке только мешает, стесняет акторов и в большинстве случаев делает только глупые указания. Суворин то же самое говорит. Я был у него и передавал содержание Вашего письма» (ГБЛ).

На эти доводы Чехов отвечал 15 ноября: «Ваши строки относительно постановки пьес повергли меня в недоумение <...> На сие отвечу Вам еще: 1) автор хозяин пьесы, а не актеры; 2) везде распределение ролей лежит на обязанности автора, если таковой не отсутствует; 3) до сих пор все мои указания шли на пользу и делалось так, как я указывал; 4) сами актеры просят указаний <...> Если свести участие автора к полю, то получится черт знает что... Вспомните-ка, как Гоголь бесился, когда ставили его пьесу! Разве он не прав?»

За несколько дней до премьеры Чехов писал Лазареву (Грузинскому): «К 19-му ноября я готовлюсь, как к венцу» (15 ноября 1887 г.). На первом спектакле присутствовала вся семья Чехова и многие его знакомые. По воспоминанию очевидца (С.Ф. Рассохина), Чехов «ни за что не хотел выходить на вызовы, и его почти вытащили артисты, во главе с В.Н. Давыдовым, игравшим Иванова. Смущенно раскланивался А.П. и бессознательно отвечал на одобряющие пожатия руки Давыдова» (<Ф.А. Мухортов>. Дебюты Чехова-драматурга. «Иванов» и «Медведь» у Корша. — «Раннее утро», 1910, 17 января, № 13. Подпись: Ор).

О состоявшейся премьере Чехов писал брату: «Театралы говорят, что никогда они не видели в театре такого брожения, такого всеобщего аплодисменто-шиканья, и никогда в другое время им не приходилось слышать стольких споров, какие видели и слышали они на моей пьесе» (Ал.П. Чехову, 20 ноября). В следующем письме он снова повторял, что «на первом представлении было такое возбуждение в публике и за сценой, какого отродясь не видел суфлер, служивший в театре 32 года» (ему же, 24 ноября).

М.П. Чехов позднее тоже вспоминал: «Это было что-то невероятное. Публика вскакивала со своих мест, одни аплодировали, другие шикали и громко свистели, третьи топали ногами. Стулья и кресла в партере были сдвинуты со своих мест, ряды их перепутались, сбились в одну кучу, так что после нельзя было найти своего места; сидевшая в ложах публика встревожилась и не знала, сидеть ей или уходить. А что делалось на галерке, то этого невозможно себе и представить: там происходило целое побоище между шикавшими и аплодировавшими» (Вокруг Чехова, стр. 187—188).

Некоторые зрители, в частности, художники И.И. Левитан, Ф.О. Шехтель, Н.П. Чехов, находили, что пьеса на сцене «до того оригинальна, что странно глядеть. В чтении же это незаметно» (Ал.П. Чехову, 24 ноября). Будущий театральный критик Н.Е. Эфрос, присутствовавший на спектакле, утверждал впоследствии, что «несмотря на некоторую грубость коршевского исполнения, нивелировавшего оригинальность новых драматургических методов, — эта оригинальность, специально чеховское — они дошли до зрителей, хотя бы до более молодой их части, они произвели впечатление, захватили, особенно в первом акте, у Чехова — лучшем и наиболее «чеховском»» (Николай Эфрос. Московский Художественный театр. 1898—1923. М.—П., 1924, стр. 26).

Очевидное недовольство зрительного зала вызвал последний акт пьесы и особенно развязка, казавшаяся, видимо, недостаточно драматургически подготовленной и малоэффектной (в первой редакции пьесы Иванов умирал естественной смертью — тихо и для всех незаметно). Чехов сам отмечал, что «публика по понимает этой смерти» (Ал.П. Чехову, 20 ноября). В печати говорилось, что окончание пьесы было «встречено относительно холодно» («Новости дня», 1887, 20 ноября, № 319, отд. Театр и музыка). Один из очевидцев потом писал, что публике «особенно странной казалась развязка» (Д.Я. <Д.Я. Языков>. Краткий очерк двадцатипятилетней деятельности театра Ф.А. Корша. 1882—1907. М., 1907, стр. 37). Эфрос, наконец, прямо заявлял, что «финал резко настроил против пьесы, даже произвел что-то вроде скандала» (Николай Эфрос, указ. соч., стр. 26).

На следующий день после премьеры к Чехову на дом явился известный драматург В.А. Крылов и предложил кое-что в пьесе «исправить», «изменить», «прибавить» — «с тем, чтобы он, Крылов, шел за полуавтора и чтобы гонорар делился между ними пополам». Удивленный Чехов «деликатно ему отказал» (Вокруг Чехова, стр. 188; ср. также: А. Федоров. А.П. Чехов. — «Южные записки», 1904, № 32, 18 июля, стр. 10).

На втором спектакле, состоявшемся 23 ноября 1887 г., вместо актрисы Рыбчинской, у которой внезапно заболела дочь, в роли Саши выступила без репетиций Е.В. Омутова (позднее она в «Иванове» играла Сарру). Через много лет она вспоминала, что Чехов на другой день прислал ей только что вышедшую в свет свою книгу «Пестрые рассказы» с надписью: «Евгении Викторовне Омутовой, спасшей мою пьесу» (письмо к Чехову от 18 января 1904 г. — ГБЛ).

Вскоре выбыл еще один участник спектакля, игравший доктора Львова. Чехов, находившийся тогда уже в Петербурге, получил известие об этом от брата Михаила Павловича, который 7 декабря 1887 г. сообщал ему в числе других новостей: «7., Пьеса твоя еще ни разу не давалась и в течение всей этой недели даваться не будет, ибо —

8., У Солонина при смерти отец, и сам Солонин уехал в Саратов: некому играть врача» (ГЛМ).

Таким образом, надежды Чехова на то, что «пьеса пойдет много раз» (Ал.П. Чехову, 21 октября 1887 г.), не оправдались. Он с досадой отзывался о постановке «Иванова» в театре Корша, находил, что его пьесу там «пакостили», «коверкали», «ломали»; он полагал, что «после коршевской игры ни один человек из публики не понял Иванова» (Чеховым, 3 декабря). Чехов указывал на «режиссерские промахи» и «неуверенность» актеров: «Роль знали только Давыдов и Глама, а остальные играли по суфлеру и по внутреннему убеждению». Особенно возмутило его исполнение последнего акта: «Выходят шафера; они пьяны, а потому, видишь ли, надо клоунничать и выкидывать коленцы. Балаган и кабак, приводящие меня в ужас» (Ал.П. Чехову, 20 ноября).

Свою авторскую неудовлетворенность постановкой Чехов, приехав в Петербург, высказал Суворину. Присутствовавший при разговоре фельетонист «Нового времени» В.С. Лялин в очередной газетной заметке передал его содержание и, не называя имен, сообщил о «беседе с молодым автором-драматургом», «о бесчисленных «фантазиях», допущенных гг. актерами при исполнении его пьесы» и «авторских страданиях, пережитых при первом представлении»: «Один актер, например, совсем не знал роли и говорил что бог на душу положит, не имея никакого понятия о лице, которое он призван изображать; другой, имевший такое понятие, т. е. впавший, кого он должен играть, совсем однако не знал что и как он будет играть, полагаясь во всем на суфлера; комик безбожно перевирал текст, играя, как говорится, совсем из другой оперы».

Подразумевая, без сомнения, сцену графа Шабельского с Лебедевым из IV акта, о которой Чехов упоминал также в приведенном выше письме от 20 ноября 1887 г., фельетонист далее писал: «Сцена такая, например: X., сидя за роялем, под влиянием разных воспоминаний, начинает плакать; Z. спрашивает его, о чем он плачет; X. продолжает плакать, не отвечая на слова; публика недоумевает. В чем дело? X., оказывается, просто забыл, зачем он плачет; что плакать нужно — он помнил, а зачем нужно — забыл. Автор сидит в это время в ложе и все это видит — видит, что местами он сам не узнает своей пьесы, до того она переиначена и искажена. Каково ему в это время? Публика между тем, которая пьесы не знает, судит о ней по искаженному тексту, и этот суд иногда окончательный».

Продолжая свой рассказ, фельетонист в следующем номере газеты сообщил, как «драматическая премьерша, перепутавшая одну пьесу с другой, в конце третьего действия залилась вдруг слезами. Бедный автор вне себя вбегает на сцену. «Что вы сделали! — кричит он. — Помилосердствуйте! Вы должны были разгневанной выбежать вон в конце действия, а вы вдруг заплакали!» — «Ах, извините, отвечала премьерша, я перепутала: я вчера в третьем действии плакала, ну вот я и сегодня заплакала...»» (Петербуржец. Маленькая хроника. — «Новое время», 1887, 29 ноября, № 4222; 30 ноября, № 4223).

При всех возможных неточностях этого рассказа он представляет несомненный интерес, поскольку основан на действительных фактах, сообщенных Чеховым. Сам Чехов, однако, был возмущен бестактной выходкой «нововременского балбеса», который «поднес в газете такую фигу коршевской труппе»; он опасался, что после этой публикации «Корш снимет с репертуара» пьесу (Чеховым, 3 декабря 1887 г.).

В том же сезоне «Иванов» был поставлен и на провинциальной сцене. 7 ноября 1887 г. Чехов сообщал Киселевой, что его пьеса «уже пущена в обращение» и на той же неделе (то есть до премьеры в Москве) «пойдет в Саратове с Андреевым-Бурлаком в одной из главных ролей». О том же он упоминал и в письме к Ал.П. Чехову от 10 ноября.

Однако документальных сведений об этом спектакле нет. Действительно, труппа товарищества артистов под управлением Г.М. Коврова с участием приглашенного из Москвы В.Н. Андреева-Бурлака гастролировала в саратовском городском театре с 12 по 24 ноября 1887 г. Но ни в объявленном газетами репертуаре, ни в печатных откликах на прошедшие спектакли пьеса Чехова не упоминалась (см.: Ж.С. Норец. Был ли «Иванов» поставлен в Саратове в 1887 году? — «Ученые записки Ленинградского государственного педагогического института», т. 460, 1970, стр. 140—144).

В Харькове 1 и 14 января 1888 г. «Иванов» ставился труппой товарищества артистов с участием Е.Я. Неделина (Иванов), М.И. Свободиной-Барышевой (Анна Петровна) и А.В. Анненской (Саша). 12 и 28 мая та же труппа сыграла «Иванова» в Екатеринославе. 19 февраля 1888 г. «Иванов» был поставлен в Ставрополе товариществом драматических артистов под управлением С.Н. Томского в бенефис артистки С.С. Багрицкой, исполнявшей роль Бабакиной (об этой постановке Чехов упоминал 7 апреля 1888 г. в письме А.Н. Маслову-Бежецкому). 27 октября пьеса шла в Ярославле в исполнении труппы артистов под управлением Н.А. Борисовского (Лебедев) с участием Е.В. Горской, В.А. Агреневой, С.С. Расатова и т. д.

Впоследствии Г.Г. Ге вспоминал, что он «один из первых» ставил пьесу Чехова в провинции и участвовал в ней: «Поставил я ее в Ковне, где она прошла с огромным успехом. Спустя год «Иванов» с неменьшим успехом прошел в Астрахани. С тех пор эта пьеса стала любимой в провинции» (Л. Львов. Артисты о Чехове (Воспоминания, встречи и впечатления). Г.Г. Ге. — «Новости и Биржевая газета», 1904, 23 августа, № 232).

5

В печати впервые об «Иванове» сообщалось 9 октября 1887 г. — на страницах «Нового времени»: «Ан.П. Чеховым, как мы слышали, написана комедия в четырех действиях, под заглавием: «Иванов», Сюжет пьесы нов. Первая постановка на сцену предполагается в Москве (№ 4171, отд. Театр и музыка). Эта «коммерческая заметка» была напечатана по просьбе самого Чехова, который в письме к Ал.П. Чехову от 6 или 7 октября сообщил ее примерный текст для передачи в редакцию.

31 октября та же газета кратко характеризовала пьесу: «Слышавшие «Иванова» говорят, что это — очень оригинальная, симпатичная вещь. В постройке пьесы замечается такое искусство, такая умелость, что трудно даже признать ее первым драматическим опытом молодого автора» (<А.Д. Курепин.> Московский фельетон. — «Новое время», 1887, 31 октября, № 4193. Подпись: К.). Извещение о готовившейся «новинке в театре Корша» было напечатано также в «Петербургской газете» (30 октября, № 298), а с 11 ноября анонсы стали публиковаться и московской прессой.

После премьеры одним из первых обрушился на пьесу П.И. Кичеев, который назвал ее «глубоко безнравственной, нагло-цинической путаницей понятий», «отвратительнейшей стряпней», «цинической дребеденью», автора — «бесшабашным клеветником на идеалы своего времени». В Иванове он увидел не «героя переживаемого нами времени», а просто «отъявленного негодяя», совершающего «гнусные выходки», «негодяя, которому нет названия», «негодяя, попирающего все и божеские и человеческие законы» (Петр Кичеев. По театрам. — «Московский листок», 1887, 22 ноября, № 325; см. также письма Чехова А.С. Киселеву и Ал.П. Чехову от 24 ноября). Словам Кичеева о «негодяйстве» Иванова почти буквально вторил Л.И. Пальмин в своем письме Лейкину, написанному в день опубликования статьи Кичеева: «Герой пьесы — невыразимый негодяй, каких и в жизни редко найдешь, но которому автор, очевидно, сочувствует, — может возбудить только чувство омерзения. Во всех сценах нет ничего ни комического, да ничего и драматического, а только ужасная, омерзительная, циническая грязь, производящая отталкивающее впечатление» (см.: Г.А. Бялый. Русский реализм конца XIX века. Изд. ЛГУ, 1973, стр. 158).

В том же тоне и также свидетельствуя о полном непонимании объективной манеры драматургического письма Чехова была выдержана и рецензия С.Н. Филиппова, который обнаружил в пьесе «беспардонное лганье на человеческую природу», «выдумку», «незнание жизни» и аттестовал ее как «десятидневную стряпню», результат «психопатического творчества», «недоношенный плод противузаконного сожительства авторской невменяемости и самого тупого расчета». Иванова он тоже рассматривал как «заведомого мерзавца», «форменного негодяя», «вопиющего мерзавца» («Театр Корша». — «Русский курьер», 1887, 25 ноября, № 325. Подпись: Ph.).

Во взгляде обоих рецензентов на пьесу в обнаженно-вульгарной форме проявилось смешение плана изображения и авторского «я». Они подошли к оценке главного героя пьесы с меркой тех персонажей, которые в самой пьесе трактовали Иванова как заведомого «подлеца». Они отвергли пьесу за то, что автор «симпатизирует своему герою», рисует как «слабохарактерного только и симпатичного страдальца» (Кичеев), «навязывает симпатичнейшие ярлыки» и представляет его «благороднейшим представителем человеческой породы» (Филиппов).

Авторитетный критик «Московских ведомостей» С.В. Флеров-Васильев отнесся к пьесе в целом благожелательно и писал о ней в спокойно-сдержанном тоне (Чехов отметил, что в газете пьесу «похвалили» — Ал.П. Чехову, 24 ноября). В рецензии говорилось: «На театре г. Корша идет новая комедия с оригинальным названием «Иванов». Это первый драматический опыт г. Чехова, автора целого ряда небольших рассказов, недавно появившихся отдельной книгой под заглавием «В сумерках». Г. Чехов начинающий писатель и совсем еще молодой человек. Это чувствуется уже из самой пьесы <...> Я не скажу, чтоб это было произведение зрелое. Напротив, в нем много ошибок, ошибок неопытности и неумения. Но оно талантливо».

Критик находил, что «при всей неопытности автора» ему удалось показать в пьесе «живые лица», в которых «тенденции нет никакой». Правда, главный герой представлен рецензентом несколько однопланово: «Иванов прекрасный человек, умный, честный, трудолюбивый, преданный своему делу и отдающий ему всю душу; он безупречный общественный деятель и слывет за умника во всем уезде». Видимо, сознавая, что в пьесе характер Иванова показан гораздо более сложным и выходит за рамки набросанного им портрета, критик склонен был объяснить это расхождение только неопытностью и неумением драматурга: «Я до конца дожидался разъяснения мне автором характера Иванова. Разъяснения этого не последовало. Автор виноват <...> Я думал сначала, что автор намеренно держит его в первых актах в полутени, чтобы потом одним эффектным сценическим поворотом бросить на него полный свет. Этого не случилось. Г. Чехов просто не справился со своим героем» (С. Васильев. Театральная хроника. XII. — «Московские ведомости», 1887, 23 ноября, № 323).

Иной подход к Иванову проявили рецензенты, полагавшие, что негероическое изображение «героя» пьесы входило в творческие планы драматурга. Так, в анонимной корреспонденции «из Москвы», напечатанной в «Новом времени» и принадлежавшей А.Д. Курепину (его авторство подтверждается письмом Чехова к Ал.П. Чехову от 24 ноября 1887 г.), утверждалось, что главное лицо пьесы было «задумано автором оригинально». Далее говорилось: «Герои пьес обыкновенно отличаются яркими достоинствами или столь же яркими недостатками; у Иванова нет ни тех, ни других. Это — заурядный человек, честный, но не сильный характером; не он создает себе жизнь, а жизнь зачастую распоряжается им». Однако основной конфликт в пьесе был трактован Курепиным суженно — только как столкновение честной личности с враждебной внешней средой, как поединок Иванова со сплетней, которая, «измучивши Иванова, окончательно побивает его...» («Новое время», 1887, 22 ноября, № 4215, отд. Театр и музыка).

Стремлением глубже проникнуть в авторский замысел отличалась статья неизвестного автора, написанная в форме письма в редакцию газеты «Новости дня», которую Чехов назвал «длинной защитительной речью» (В.Н. Давыдову, 1 декабря). Нападки на пьесу автор статьи объяснил тем, что рецензенты просто «не отгадали» смысл явлений и характеры лиц, не поняли, что пьеса Чехова скроена не шаблонно, не по известной мерке, что именно в этом и состоит ее особый интерес.

Разъясняя возникшие недоумения, автор статьи писал так, будто ему были хорошо известны авторские намерения: «Об Иванове сложилось мнение как раз в том духе, какой нежелателен был автору, вне всякого сомнения, имевшему в виду, что найдется много близоруких людей, составляющих себе убеждения наотмашь. Он нарочно вывел в пьесе несколько посторонних лиц, толкующих об Иванове вкривь и вкось как о человеке безнравственном, бесчестном, и этим как бы хотел предостеречь зрителей от неверного понимания; случилось же наоборот. Иванов не был понят, лучше — его не хотели понять, не хотели признать его живым лицом...».

В статье утверждалось, что Чехов поставил в пьесе целый ряд вопросов животрепещущей важности: ему удалось «схватить выдающиеся черты типичного характера», «вывести его на свет божий, представить его нашим глазам как живую действительность». В понимании рецензента Иванов — обыкновенный, средний, «дюжинный человек, без запаса твердых убеждений, при полном отсутствии характера», который страдает «общепризнанным теперь» недугом — «нервной импотенцией, если можно так выразиться». При этом существенно, что драматичность положения героя автор статьи не свел только к конфликту между ним и пошлым обществом, но отметил также противоречия в «духовной сфере» Иванова, обнаружил в нем самом «целый мир адских мук и терзаний, от которых он не может освободиться» («Еще два слова об «Иванове» (Письмо в редакцию)». — «Новости дня», 1887, 30 ноября, № 329, отд. Театр и музыка. Подпись: N.).

Nicolas-voilà... — Из популярных в 80-е гг. куплетов, исполнявшихся, в частности, с большим успехом В.Н. Давыдовым. Впоследствии артист Александринского театра Ю.М. Юрьев писал о нем: «А его «Николя, вуаля-а-а-а» — своего рода шедевр» (Ю.М. Юрьев. Записки, т. I. М.—Л., 1963, стр. 439).

...мадам Анго или Офелия... — Персонажи оперетты Ш. Лекока «Дочь мадам Анго» и трагедии Шекспира «Гамлет».

...pschutt... — пшют, прозвище, обозначавшее праздного прожигателя жизни, модного щеголя и вертопраха с манерами человека «высшего общества».

...Поймешь ли ты души моей волненье... — Популярный в 80-е гг. романс Н.С. Ржевской.

...кукуевец — слово, широко употреблявшееся с нарицательным оттенком в журналистике и обиходной речи в 80-е гг., в том числе — в фельетонах и рассказах Чехова, и обозначавшее тип бесчестного дельца и хапуги. Получило распространение в связи с происшедшей в 1882 г. близ деревни Кукуевки (под Мценском) крупной железнодорожной катастрофой. Расследование ее причин и поиски виновников «кукуевки» вскрыло царившие на Московско-Курской железной дороге беспорядки, преступную безответственность, служебные злоупотребления и хищничество.

...свинья в ермолке ~ Моветон... — Из письма Хлестакова Тряпичкину в комедии Гоголя «Ревизор» (д. V, явл. 8).

...первый заем стоит уже 270, а второй без малого 250... — В 1887 г. наблюдалось значительное повышение биржевого курса пятипроцентных внутренних выигрышных (лотерейных) займов 1864 г. и 1866 г., имевших преимущественный спрос в среде мелких держателей капитала. Уровня цен, названного Бабаниной, сторублевые билеты этих займов достигли в августе 1887 г. (в сентябре уже превысили его).

Люблю в тебе я прошлые страданья... — Из стихотворения Лермонтова «Нет, не тебя так пылко я люблю...», положенного на музыку. Наиболее известны романсы П.П. Булахова, Ф.Г. Голицына и А.И. Шишкина.

Знаем, как вы, плохо в шашки играете... — Слова Ноздрева, обращенные к Чичикову — из «Мертвых душ» Гоголя (т. I, гл. 4).

Я вновь пред тобою. — Начальные строки «цыганского» романса на слова стихотворения В.И. Красова «Стансы» («Опять пред тобой я стою очарован...»).

У Франции политика ясная ~ Драться не будут. — Милитаристская политика Германии привела в 1887 г. к резкому обострению отношений с Францией. Перспектива франко-германской войны трижды в течение 1887 г. (в январе—феврале, апреле и сентябре) выступала на первый план и волновала общественное мнение европейских стран.

...Жомини да Жомини, а о водке ни полслова. — Из стихотворения Д.В. Давыдова «Песня старого гусара».

Доктор, батюшка, спасите, смерти до смерти боюсь... — Перефразировка строк из «Докторской серенады» В.Х. Давингофа (слова А.М. Ушаковой); в подлиннике: «Доктор, друг, меня спасите, смерти страшно я боюсь...»

Явилась ты, как пташка к свету... — Из романса Е.С. Шашиной «Три слова» (текст О.П. Павловой); в подлиннике: «Явился ты!.. Как пташка к свету, неслась к тебе душа моя...»

...акциями Скопинского банка. — Намек на нашумевшее в 1884 г. судебное дело о злоупотреблениях и крахе банка в г. Скопине Рязанской губернии (см. «Картинки из недавнего прошлого» — т. III Сочинений, а также фельетон «Дело Рыкова и комп.» — т. XVI).

У Гоголя две крысы сначала понюхали, а потом ушли... — Городничий в «Ревизоре» рассказывает, что ему снились «две необыкновенные крысы», которые «пришли, понюхали — и пошли прочь» (д. I, явл. 1).

Да не сиди, Сашенька, не сиди... — Одна из «караванных» песен свадебного обряда, которую подружки невесты поют в день перед венцом, до девичника.

...марш из «Бокаччио»... — Из I акта оперетты Ф. Зуппе (1879).

...точно Тит Титыч... — По имени купца Брускова из комедии А.Н. Островского «В чужом пиру похмелье» (1856).

О ты, что в горести напрасно на бога ропщешь, человек... — Цитата из «Оды, выбранной из Иова, главы 38, 39, 40 и 41» Ломоносова. Тот же стих и так же некстати произносит Хлестаков в момент объяснения с Марьей Антоновной в «Ревизоре» Гоголя (д. IV, явл. 12).

Примечания

1. Понимаете? (франц.)

2. Обычаи заменяют законы (лат.).

3. Всё мое ношу с собой (лат.).