«Иванов»

«Иванов» был начат Чеховым в конце раннего периода творчества, а окончательная редакция закончена в 1889 г., то есть уже в зрелый период, и пьеса должна рассматриваться в контексте этого периода. Таким образом, вся драматургия Чехова, о которой мы пишем, приходится на зрелый период его творчества, и мы можем говорить лишь об относительно ранних пьесах. (Мы не учитываем юношескую «Безотцовщину».)

Главный герой «Иванова» еще совсем недавно был бодр, деятелен, хватался «сразу за все», успевал всюду. Но вдруг он утратил свои силы, у него психический упадок, его мучает тоска.

В своей статье К. Фрумкин рассматривает главного героя пьесы как человека, заболевшего депрессией¹. Известный московский психиатр М.М. Файнгольд говорил автору монографии, что И. Смоктуновский, исполняя роль Иванова во МХАТе, играл глубокую депрессию.

Мы должны отвергнуть подходы к Иванову как к депрессивной личности. В самом деле его состояние может нам напомнить о депрессии, но этому диагнозу противоречит динамика его психической жизни. Главный герой пьесы говорит о том, что его душу начинает мучить тоска: «Как только прячется солнце, душу мою начинает давить тоска. Какая тоска!» (XII, 19).

При классической депрессии наблюдается картина противоположная: хуже всего состояние с утра, а к вечеру наступает улучшение. Исключения встречаются весьма редко. И его самоубийство не результат депрессивного состояния, а мужественное решение прекратить катиться «по наклону» («заговорил прежний Иванов» (XII, 76)). Чехов увлекался психиатрией, изучал ее в Московском университете и он не мог не знать динамики депрессии.

Существуют следующие интерпретации образа Иванова и его жизненной истории. Согласно первой группе интерпретаций, Иванов был увлечен идеями народников, а затем в них разочаровался. Обычно при этом ссылаются на то, что главный герой пьесы учился в университете в 1870-е годы, то есть в эпоху народничества. Но Иванов нигде не говорит о своем разочаровании в идеях, идеалы общественной деятельности, дело помощи народу остаются для него высоко значимыми, и он переживает именно от того, что теперь не может им следовать.

В следующей группе интерпретаций утверждается, что в образе Иванова отразился общественный упадок эпохи безвременья. Но этот упадок сопровождался разочарованием в идеях, утратой идеалов, политической реакцией. Как мы уже сказали, в пьесе не идет речь об утрате идеалов, о разочаровании в идеях и в ней нет ни одного намека на реакцию.

В.Б. Катаев пишет: «Как Иванов, хочет сказать автор, все русское интеллигентное общество от «возбуждения» двух предшествующих десятилетий пришло в 80-е годы к «утомлению», наступило время «в сумерках», время «хмурых людей». <...> Свою художественную задачу Чехов видит в том, чтобы рассмотреть самые основы подобных перемен»². Последняя редакция «Иванова» была закончена в 1889 г., и, по словам главного героя пьесы, еще год тому назад он был совершенно иным. Следовательно, почти всю эпоху безвременья Иванов был активен, деятелен. Перелом в его жизнедеятельности по времени далеко не совпал со сменой эпох в русской жизни, а Чехов легко мог ввести в свою драму это совпадение, перенеся действие пьесы в начало 1880-х годов. Значит, проведение параллелей между судьбой своего персонажа и сменой эпох не входило в творческий замысел писателя. К тому же В.Б. Катаев не определил, в чем же, по Чехову, заключаются «самые основы подобных перемен».

В третьей авторитетной группе интерпретаций утверждается, что Иванов — чеховский «лишний человек». «Лишний человек» в русской литературе — это человек, не нашедший себе в жизни дела или, как Рудин, не смогший реализовать себя в деятельности, он человек, не нашедший идей и идеалов, в которые уверовал бы и которым стал бы служить. У Иванова есть идеалы и была деятельность, которой он себя посвятил, и никакого разочарования он не испытывает. Главное опровержение этой трактовки образа главного героя — слова самого Чехова: «Если Иванов выходит у меня подлецом или лишним человеком, а доктор великим человеком <...> то, очевидно, пьеса моя не вытанцевалась, и о постановке ее не может быть и речи» (П., III, 109).

В советский период существовала и такая трактовка: молодой Иванов активно занялся общественной деятельностью, но затем убедился, что в существующих социальных и общественно-политических условиях эта деятельность не имеет смысла, она не имеет результатов. Ни о чем подобном Иванов не говорит, наоборот, он страдает именно от того, что не может теперь заниматься, по крайней мере, полноценно этой деятельностью.

Иногда главного героя пьесы рассматривают как русского Гамлета. Т.К. Шах-Азизова пишет: «Несколько поколений в разной степени были отмечены гамлетизмом: одиночеством, склонностью к рефлексии, разрывом слова и дела, образа мыслей и образа жизни»³. Но сопоставление с Гамлетом лишь сопоставление, а не объяснение русского гамлетизма, а Чехов ставил перед собой задачу именно объяснить русских Ивановых. К тому же еще год назад главный герой пьесы вовсе не был похож на Гамлета.

Некоторые современные Чехову критики писали об Иванове как о психически больном человеке. Например, В.О. Михневич в своей рецензии писал, что эта «слабая по концепции, скудная содержанием» пьеса является «клеветой и карикатурой на современное русское общество» и имеет «гораздо более психиатрический интерес, чем драматический», что персонажи ее олицетворяют не типических представителей разных слоев общества, а «людей душевнобольных, разного рода маньяков и психопатов» («Новости и Биржевая газета», 1889, 2 февраля, № 33. Подпись: Клм. Канд.).

И.Л. Леонтьев (Щеглов) вспоминал: «...Чехов решительно не любил своего «Иванова» и называл его «Болвановым» и «психопатической пьесой»»⁴.

И в самой пьесе Иванов говорит о себе как о психопате, в произведении семь раз звучат слова «психопат», «психопатия». В пьесе «Леший», законченной весной 1890-го года, то есть через год с небольшим после окончания «Иванова», эти слова звучат шесть раз. А в последовавших четырех великих пьесах Чехова слово «психопат» произносит один раз только Астров, повторяя слова Хрущева из «Лешего». В последующих после «Иванова» произведениях писателя это слово звучит лишь в «Палате № 6» и «Володе большом и Володе маленьком» (1893). Начиная с 1896 г., слово «психопат» из писем Чехова исчезает, и мы можем говорить об утрате писателем интереса к психопатии.

Но в период создания «Иванова» Чехов, и далеко не он один, был увлечен учением о психопатии.

К 80-м годам XIX столетия в отечественной психиатрии возникла настоятельная потребность разработки проблем пограничной психиатрии в судебно-психиатрической практике. Изучение психопатий, то есть патологий характера, не являющихся психическим заболеванием в обычном смысле слова, в России стимулировалось рядом судебных процессов начала 1880-х годов.

Наибольшую известность из этих процессов приобрело дело об убийстве Е.Н. Семеновой тринадцатилетней девочки Сары Беккер, происшедшем в августе 1883 года. Судебно-медицинским экспертом по этому делу был известный психиатр И.М. Балинский; в своем отчете, который был опубликован, он поставил диагноз «психопатия» и обозначил этим термином один из вариантов патологии характера. «Наше общество чуть ли не впервые услышало быстро затем привившееся название «психопат»», — писал В.П. Сербский в 1902 году.

Дело Семеновой получило широкую огласку в прессе, за ним пристально следило русское общество, оно часто дискутировалось. Пресса полагала, что М.И. Балинский и О.А. Чечотт ввели новый, только что открытый в науке термин и понятие «психопат» (исторически это не совсем справедливо). Тема психопатии и психопатов стала модной, на нее откликались и писатели. Лесков опубликовал рассказ «Старинные психопаты» в 1885 году (февраль—март), когда дело Семеновой еще не было окончено. Но более всех на эту тему откликнулся Чехов и не только в «Иванове» и «Лешем».

В октябре 1885 года, когда процесс Семеновой волновал публику, Чехов напечатал рассказ «Психопаты», в котором использовались материалы дела Семеновой⁵. В дальнейшем он не раз употреблял модные во второй половине 80-х годов слова «психопат» и «психопатка» в своих произведениях («Тина», «Поцелуй», «Жена», «Мститель», «Хорошие люди», «В потемках» и др.). Известный советский психиатр О.В. Кербиков утверждал, что писатель «всегда психиатрически вполне квалифицированно употреблял <...> термин «психопат» и «психопатка»»⁶.

Исследователь темы «Чехов и медицина» Е.Б. Меве полагает, что писатель в своих произведениях («Смерть чиновника», «Психопаты», «Пустой случай», «Три года», «Поцелуй», «Володя») вывел целую группу астенических психопатов, людей со слабым типом нервной системы⁷. Мы согласны с Е.Б. Меве (хотя этот список нужно увеличить), но должны сказать, что следует различать определенный тип личности (каждый из здоровых людей принадлежит к одному из типов личностей), психопатию как патологию характера и астенический синдром в составе симптомов в том числе и серьезного психического заболевания.

Некоторые исследователи пьесы Чехова пишут об Иванове как о неврастенике, уточняя таким образом «психопатию» главного героя, ставя ему точный диагноз.

После завершения работы над пьесой Чехов так объяснял замысел своего произведения в письмах А.С. Суворину: «Я лелеял дерзкую мечту суммировать все то, что доселе писалось о ноющих и тоскующих людях, и своим «Ивановым» положить предел этим писаньям» (П., III, 132). В своей пьесе Чехов хотел дать окончательное и, соответственно, единственно верное истолкование общественного явления — обилия в России ноющих и тоскующих людей.

Суть происшедшего с Ивановым, по Чехову, как он пишет Суворину в 1888 году, заключается в том, что «человек сгоряча, едва спрыгнув со школьной скамьи, берет ношу не по силам, берется сразу и за школы, и за мужика, и за рациональное хозяйство» (П., III, 109), и за многое другое. Причина тому — чрезмерная возбудимость, свойственная многим русским молодым людям. Но непременным следствием чрезмерного возбуждения являются апатия, разочарованность, нервная рыхлость и утомляемость. Фазу возбуждения у русского человека быстро сменяет фаза утомления. «Все утомленные люди не теряют способности возбуждаться в сильнейшей степени, но очень не надолго, причем после каждого возбуждения наступает еще большая апатия» (П., III, 112). Особо Чехов подчеркивает то, что когда он «писал пьесу, то имел в виду <...> одни только типичные русские черты. Так, чрезмерная возбудимость, чувство вины, утомляемость — чисто русские» (П., III, 115). В своем письме Чехов рисует и пикообразный график, характеризующий динамику психической жизни русского человека (череда взлетов и упадков).

Такая динамика внутренней жизни присуща людям неврастенического типа личности и неврастеникам, у которых фазы «возбуждения» и «утомления» могут чередоваться и в течение дня.

Неврастению впервые независимо друг от друга описали американские врачи Д. Бирд и Е.Н. Ван-Дьюсен в 1869 г. Можно было бы предполагать, что на замысел пьесы «Иванов» сильное влияние оказала книга Д. Бирда «Половая слабость как вид неврастении». Первое издание этой книги в России вышло в 1887 году⁸. Но Чехов мог познакомиться с концепцией американского ученого и ранее по работам, в которых излагалось учение Бирда (например, по брошюре: «Слабонервность: (Неврастения, неврозизм): Ее симптомы, сущность и лечение: По Beard'у» (СПб.: К. Риккер, 1881)).

Из книги Р. Крафт-Эбинга «Наш нервный век» Чехов мог воспринять мысль о том, что «одна из самых серьезных и наиболее распространенных в настоящее время нервных болезней есть так называемая нервная слабость (neurasthenia), которую по справедливости можно назвать современной и культурной болезнью»⁹.

Бирд мог подсказать Чехову мысль о том, что неврастения и неврастеничность могут быть намного более свойственны одному народу, нежели другим, и многое определять в жизни нации, поскольку американский психиатр писал: «У нас в Америке неврастения встречается гораздо чаще, чем в других частях света, и именно американцы, соответственно их нервному темпераменту, работают быстрее всех и в своей работе производительнее всех»¹⁰. В своей книге «American nervousness» Бирд подробнее пишет о неврастении как о болезни, свойственной прежде всего американцам, выясняя причины и последствия этого обстоятельства. Часть концепции неврастении Бирда оказалась итогом недоразумения: не встречая у европейских ученых работ о неврастении, Бирд ошибочно решил, что она почти не встречается в Европе.

Чехов, можно предполагать, усваивает взгляд на неврастению как на болезнь современного общества и по аналогии с концепцией Бирда делает «открытие»: чрезмерная возбудимость и быстрая утомляемость — типично русские черты, неизвестные, например, ни немцам, ни французам.

Наши предположения ставит под сомнение тот факт, что слово «неврастеник» появляется в произведениях Чехова только в 1891 г. в повести «Дуэль» и затем оно прозвучит лишь дважды в рассказах «В усадьбе» и «По делам службы», и в них оно не значимо для понимания этих произведений и его героев. (Неврастеником называет себя Лаевский, но, поскольку с ним случается именно истерический припадок, говорить о его неврастении не приходится.) В письмах писателя это слово присутствует в письме 1892 г. и в трех письмах начала 1900-х годов. Таким образом, говорить об особом интересе Чехова к неврастении мы не можем. А из того, что слово «неврастеник» появляется в его текстах лишь в 1891 году, можно полагать, что Чехов не читал ни Бирда, ни книгу, в которой излагается его учение, в период своей работы над «Ивановым».

Тем не менее очевидно, что у Иванова именно неврастения, причиной которой стало переутомление. Напомним, что неврастения это не психоз, а невроз, то есть не тяжелое психическое заболевание.

Основные симптомы неврастении — возбудимость, раздражительность в сочетании с быстрой утомляемостью. Иванов говорит о себе: «Я стал раздражителен, вспыльчив, резок, мелочен до того, что не узнаю себя» (XII, 12). Вот один из примеров его раздражительности: «Как вы все надоели мне! Впрочем, господи, что я говорю? Аня, я говорю с тобою невозможным тоном. Никогда этого со мною раньше не было» (XII, 19). Иванов признается Саше: «Прежде я много работал и много думал, но никогда не утомлялся; теперь же ничего не делаю и ни о чем не думаю, а устал телом и душой» (XII, 37).

Иногда у больных раздражительность усиливается до гнева с нервной дрожью, «рукоприкладством», оскорблениями, но, быстро истощившись, такой человек горько жалеет о том, что произошло, впадает в самообвинение, рыдает и т. д.

Оскорбление может быть жестоким, и в пьесе Иванов жестоко кричит жене: «Так знай же, что ты... скоро умрешь... Мне доктор сказал, что ты скоро умрешь...». И тут же, хватая себя за голову, восклицает: «Как я виноват! Боже, как я виноват! (Рыдает.)» (XII, 62).

Неврастения сопровождается головными болями и бессонницей. Иванов жалуется Боркину: «По целым дням у меня голова болит, бессонница, шум в ушах...» (XII, 12).

При неврастении бывает и легкая депрессия или просто подавленное настроение. Каждый вечер Ивановым овладевает тоска.

Таким образом, Чехов создал образ героя, заболевшего неврастенией, и при этом о неврастении он, видимо, ничего еще не читал. Сам Иванов говорит о себе как о психопате, но слово «неврастения» он не произносит. Разумеется, чеховский персонаж не психопат, таким, каков он сейчас, прежде он не был. А психопатами либо рождаются, либо становятся в младенчестве. Иванов именно заболел.

Мы можем предположить, что Чехов описывал состояние своего героя с самого себя.

Осенью 1887 года во время работы над пьесой он писал брату Александру: «Мне кажется, что я весь ноябрь был психопатом <...> Будь здоров и прости за психопатию» (П., II, 155). А до этого, в сентябре, сообщал Лейкину: «Недели три я малодушно предавался меланхолии; не хотелось глядеть на свет белый, перо валилось из рук, одним словом — «невры», которых Вы не признаете» (П., II, 117). В своей книге А.П. Кузичева пишет о Чехове в этот период его жизни: «Он пребывал, судя по признаниям в письмах, то в унынии, то в возбуждении. <...> Короленко, побывавший в Кудрине в конце сентября, запомнил: Чехов выглядел усталым, рассеянным и будто недовольным»¹¹. Далее она отмечает: «Осенью 1887 года настроение Чехова менялось каждый день. То, по его словам, хандра, то легкое познабливание. Он даже говорил, что стал «психопатом» <...> В какой-то момент раздражение стало преобладать в признаниях Чехова о самочувствии и настроении, всё чаще прорываться в разговорах и письмах. Весной 1888 года Чехов написал Короленко: «Вообще замечаю, что мой характер начинает изменяться, и к худшему»»¹². И затем А.П. Кузичева делает предположение: «Может быть, «Иванов» и «Леший» были попыткой выйти из состояния, которое он называл «психопатией» и в котором находился последние два года»¹³.

Мы предполагаем, что в период работы над «Ивановым» Чехов в результате переутомления был болен легкой формой неврастении и передал свое психическое состояние, резко его усиливая, своему персонажу — Иванову. Возможно, в это время писатель и полагал, что он один из тех русских молодых людей, которые «сгоряча, едва спрыгнув со школьной скамьи, берут ношу не по силам» и к тридцати годам «надрываются».

Выясним вопрос, являлось ли в то время попытка объяснить общественное явление (всех «ноющих и тоскующих», утомленных людей) с помощью психиатрического и патопсихологического материала новаторством Чехова?

Нет. Уже в «Нашем нервном веке» Чехов мог найти нужные ему примеры. В начале своей работы Крафт-Эбинг пишет о современной нервности: «Этой болезненной чувствительности нервов обязаны своим происхождением та мировая скорбь и тот пессимизм, которые овладели многими слоями нашего общества»¹⁴. В конце своей книги он приводит очень яркий пример обусловленности социальной жизни, исторических событий нервными, психофизиологическими явлениями: «Важный признак чрезмерной нервной возбужденности есть непомерное увеличение чувственности, — явление, которое нередко сопровождается падением целого общества. Укажем, для примера, на Грецию, на Рим при императорах»¹⁵.

Как же интерпретировать образ Иванова?

В эпоху работы над пьесой Чехов пишет произведения, в которых происходящее и образы персонажей не истолковываются с учетом социальных и общественно-политических факторов. А в письме к Григоровичу, поясняя, как он понимает самоубийства русских юношей, Чехов писал: «Самоубийство Вашего русского юноши <...> составляет результат страшной борьбы, возможной только в России. Вся энергия художника должна быть обращена на две силы: человек и природа. С одной стороны, физическая слабость, нервность, ранняя половая зрелость, жажда жизни и правды, мечты о широкой, как степь, деятельности, беспокойный анализ, бедность знаний рядом с широким полетом мысли; с другой — необъятная равнина, суровый климат, серый, суровый народ со своей тяжелой, холодной историей, татарщина, чиновничество, невежество, сырость столиц, славянская апатия и проч. <...> Русская жизнь бьет русского человека так, что мокрого места не остается, бьет на манер тысячепудового камня» (П., III, 190). Как видим, в чеховской интерпретации самоубийств юношей нет не только социальных и общественно-политических факторов, но и того, что было бы характерно именно для современной ему эпохи. Все перечисленные писателем факторы существовали почти во все периоды русской истории. Чехов объясняет самоубийства коренными началами русской жизни.

То же самое он делает в «Иванове».

В первой редакции пьесы Чехов и изображал своего героя прежде всего как неврастеническую личность, живущую согласно приведенному им в письме графику. Иванов говорил: «Да, я любил людей, любил женщин, но любви моей хватало только на два — три года, пока не утомлялась моя ленивая душа, пока мне не начинало казаться, что любовь вздор, что ласки приторны, что песни и горячие речи стары и пошлы. Возбуждался я быстро, брал ношу не по силам, но быстро слабел, падал духом и из героя превращался в жалкого труса» (XII, 240). Напомним, что у неврастеника возбуждения и упадки могут сменять друг друга даже в течение суток.

Почему же в окончательном варианте Чехов «отобрал» у Иванова неврастеническую динамику и дал ему только один, но весьма продолжительный период возбуждения и период упадка (в котором он, правда, не утратил возможности кратковременной вспышки, возбуждения)? Во-первых, потому, что при неврастенической динамике Иванов выглядел бы как личность отчасти патологическая, получилось бы, что многим русским людям свойственна неврастеничность от рождения. Во-вторых, при такой динамике не было бы трагедии, поскольку Иванов знал бы, что период упадка у него неизбежно сменится периодом нового возбуждения, упадок у неврастеника кратковременен.

В конечном итоге Чехов изобразил человека, который «надорвался» в результате переутомления и перенапряжения и заболел неврастенией. (Возможно, у чеховского героя слабый тип нервной системы, которую нетрудно надорвать.) Иванов страдает, не понимая, что с ним произошло.

Таким образом, первоначально чеховский Иванов был человеком неврастенического типа личности, который «надорвался» и заболел. Но в конечном итоге писатель отказался от этого замысла и в жизни персонажа остался лишь один период возбуждения и последующее «утомление».

В целом можно сказать, что жизнь Иванова в первой редакции состояла из чередования периодов активности с периодами апатии, застоя. Такова же и динамика жизни русского народа. Например, после грандиозного «взрыва» — победы в Великой отечественной войне и восстановления народного хозяйства в кратчайшие сроки — мы постепенно погрузились в апатию, в классику застоя — в брежневский застой, а затем последовал новый взрыв — демократическая революция.

В русской литературе XIX века эту особенность русского национального характера отразил прежде всего Лесков в «Очарованном страннике»: «русский богатырь» Флягин развивает чудовищную энергию, но лишь в кульминационные моменты своей жизни. В промежутках между ними Иван Северьянович ведет медлительное, полуленивое существование.

В науке XIX века на эту динамику русской жизни обратил внимание В.О. Ключевский, он писал: «Это (короткое лето. — П.Д.) заставляет великорусского крестьянина спешить, усиленно работать, чтобы сделать много в короткое время и впору убраться с поля, а затем оставаться без дела осень и зиму. Так великоросс приучался к чрезмерному кратковременному напряжению своих сил, привыкал работать скоро, лихорадочно и споро, а потом отдыхать в продолжение вынужденного осеннего и зимнего безделья. Ни один народ в Европе не способен к такому напряжению труда на короткое время, какое может развить великоросс; но и нигде в Европе, кажется, не найдем такой непривычки к ровному, умеренному и размеренному, постоянному труду, как в той же Великороссии» [8, 105—106].

В науке XX—XXI вв., в западной психологии, в культурантропологии подобный взгляд на динамику русского национального характера стал общепринятым с середины XX века. Например, Ph.K. Bock в своей книге «Rethinking psychological anthropology. Continuity and change in the study of human action» (N.Y., 1988) писал о раскачивании русских «между длительными периодами депрессии и самокопания и короткими периодами бешенной социальной активности» и даже «между длительными периодами подчинения сильной внешней власти и короткими периодами интенсивной революционной деятельности»¹⁶.

Итак, образ Иванова — попытка обобщения и истолкования особенностей психики русских людей, русского национального характера и определяемых ими особенностей русской жизни. Чехов хотел интерпретировать своеобразие нашей жизни: русская история — череда взлетов и падений. У русского человека чудовищный взрыв сменяется падением в застойное болото.

Чехов в «Иванове», видимо бессознательно, пытался по-своему интерпретировать биоритм русского человека и, если угодно, биоритм русской цивилизации.

Но из чего в пьесе следует, что историю Иванова и ее истолкование мы должны распространять на громадное количество русских людей? Этого можно было бы добиться двумя способами. Во-первых, можно было изобразить и других «надорвавшихся» людей, что дало бы повод читателю для обобщений. Но этого не позволял сделать объем пьесы, произведения небольшого. Во-вторых, обобщающие суждения можно было высказать устами какого-либо персонажа. Но этого не позволяла Чехову сделать его поэтика, включающая в себя отказ писателя от формулирования идей произведения устами его персонажей.

Тем не менее Чехов ввел в текст пьесы то, что может позволить сделать обобщение. Во-первых, он дает своему герою самую распространенную русскую фамилию, что может подтолкнуть читателя к восприятию истории Иванова как типично русской истории. Во-вторых, Чехов отчасти связывает между собой образы Иванова и Львова. В первом действии Сара подмечала сходство Львова с прежним Ивановым: она говорила молодому доктору: «Вот точно также и он когда-то говорил... Точь-в-точь...» (XII, 22). А затем во втором действии она произнесет: «Мой Николай, когда был таким, как вы...» (XII, 39). А в начале пьесы главный ее герой читал молодому доктору знаменитое наставление: «Не женитесь вы ни на еврейках, ни на психопатках, ни на синих чулках, а выбирайте себе что-нибудь заурядное, серенькое, без ярких красок, без лишних звуков. Вообще всю жизнь стройте по шаблону. Чем серее и монотоннее фон, тем лучше. Голубчик, не воюйте вы в одиночку с тысячами, не сражайтесь с мельницами, не бейтесь лбом о стены... Да хранит вас Бог от всевозможных рациональных хозяйств, необыкновенных школ, горячих речей... Запритесь себе в свою раковину и делайте свое маленькое Богом данное дело... Это теплее, честнее и здоровее» (XII, 16—17). Эти пассажи главного героя смущали не одного исследователя пьесы своей идеологической «неправильностью». Но дело в том, что в данном случае Иванов вовсе не излагает свою идейную платформу, он просто предупреждает Львова от повторения своего пути. «Не хотите быть как я теперь, не берите на себя ношу не по силам», — вот что хочет сказать главный персонаж пьесы молодому доктору, идущему по тому же пути, что и он ранее. Возможное восприятие будущей судьбы Львова как повторения судьбы Иванова наводит читателя на обобщающие мысли. В-третьих, Чехов называет своего героя Николаем Алексеевичем — это имя и отчество Некрасова. Периоды активной деятельности у Некрасова сменялись упадками, «хандрой», во время которых он, как и Иванов, испытывал сильное чувство тоски, которая заставляла его, как и чеховского героя, заниматься самобичеванием. Отсылка к реальному и знаменитому русскому человеку должна, по замыслу Чехова, подталкивать читателя к обобщению.

Подводит читателя к мысли об обобщении и мотив «каким я раньше был». Этот мотив имеет отношение не только к Иванову, но и к Лебедеву (мы имеем в виду его студенческую молодость), и к Шабельскому, который, по его словам, в молодости обличал не хуже Чацкого. У обоих названных персонажей жизнь делится на две части: раньше и теперь.

Таковы попытки Чехова подвести читателя к обобщениям. Их явно недостаточно, идейный замысел писателя из его пьесы практически не выводим. Это следует признать недостатком пьесы. Замысел трактовать психофизиологические особенности русского человека и объяснять ими особенности русской жизни — замысел, требующий для себя рамок обширного романа. И дело здесь не в масштабности замысла, мировая драматургия знает примеры воплощения самых масштабных концепций в пьесах. Дело в характере замысла: он требует детального психологического анализа не одного человека и не одного общественного явления.

Мы можем привести и слова Чехова, из которых следует, что он осознавал, что его трактовка Иванова объективно почти не следует из текста пьесы уже и в ее первой редакции. В письме А.С. Киселеву он утверждал: «Чтение пьесы не объяснит тебе описанного возбуждения, в ней ты не найдешь ничего особенного» (П., II, 154). И в январе 1889 г. Чехов писал: «По замыслу я попал приблизительно в настоящую точку, но исполнение не годится ни к черту» (П., III, 132). А ведь это он писал после окончания пьесы и ее постановки на сцене Александринского театра, где «Иванов» имел большой успех. Что же заставило его прийти к приведенному нами выводу? Понятно, что причиной стали отклики в прессе, отзывы знакомых и зрителей, из которых следовало, что его замысел никем не был понят.

Для Чехова драматургия стала заменой романов, в ней он воплощал свои масштабные концепции. Но первый его опыт в этой области оказался неудачен: романный замысел не подошел к драматургической форме. Тем не менее «Иванов» стал вполне полноценной пьесой. Ее образы ярки и тонко разработаны, ее содержание позволяет трактовать пьесу по-разному и достаточно глубоко. О ряде таких трактовок мы говорили выше.

Неужели во всем, что произошло с Ивановым, виноваты прежде всего его чрезмерная возбудимость и связанная с ней быстрая утомляемость?

Так ли уж поверхностно и неожиданно для того времени сведение общественно-политического и социального к психофизиологическим особенностям того или иного типа личности? С.С. Корсаков во втором издании своего «Курса психиатрии» писал: «Познание самого себя, познание высших духовных свойств человека было всегда одним из самых глубоких стремлений мыслящих людей, а психиатрия дает больше других отраслей медицины материала для этого <...> Психиатрия своей близостью к психологии и философским наукам чрезвычайно способствует повышению общего миросозерцания врача, дает более правильное понимание величайших проявлений индивидуальной и общественной жизни, повышает просветительное влияние врача на окружающую среду»¹⁷. Корсаков высоко оценивал психиатрию за ее возможности помочь нам постичь высшие и величайшие проявления индивидуальной и общественной жизни и при этом быть не только материалом для психологии, но и самой по себе вносить лепту в понимание этих явлений.

Во второй половине XIX века после теории вырождения Б. Мореля, создания учения о неврастении, книг Р. Крафта-Эбинга «Наш нервный век» и Ц. Ломброзо «Гениальность и помешательство» общества старого и нового светов охватило повальное увлечение «нервами». Поставленные в этих концепциях проблемы, выводы их авторов бурно и долго обсуждались в прессе, были популярной темой для бесед. Это увлечение сказалось и на литературе: например, Гонкуры именовали себя «историками нервов», демонстративно подчеркивали, что и их собственное творчество покоится на нервном заболевании. Они создавали культ нервности, невроза. В 1896 году Роденбах называл Гонкуров «братьями нашей общей матери Нервозности, мадонне нашего века» (цитируется по книге Б.Г. Реизова «Французский роман XIX века»¹⁸).

Поэтому понятен и не является чем-то исключительным интерес Чехова к психиатрии и высокая оценка им такого человеческого качества, как нервность. (Вспомним, как, основываясь на нервности мальчика, Чехов угадал талант в своем племяннике — Михаиле Чехове.)

Интересно сопоставить: если, по Чехову, чрезмерная возбудимость ведет к жизненному краху Иванова и многих русских молодых людей, то, по Крафт-Эбингу, та же причина ведет к гибели великие государства и цивилизации.

Добавим, что к середине 1880-х годов уже вполне сложилось учение Ц. Ломброзо (а у него было много последователей в России) о врожденном типе преступника. Здесь мы также видим попытку объяснить социальное явление (преступность) и с помощью психиатрии.

Известный русский психиатр и психолог П.И. Ковалевский в предисловии к книге Уильяма Айрленда «Психозы в истории» пишет: «Понимание исторических событий весьма много облегчается при применении к ним психиатрической точки зрения»¹⁹. Это писалось в 1887 году, а уже в этой книге описываются и анализируются такие психически больные, с точки зрения автора, исторические деятели, как Магомет, Сведенборг, Лютер, Жанна д'Арк, императорский дом Римской империи, испанская королевская фамилия.

Таким образом, к концу 1880-х годов попытка Чехова интерпретировать современную жизнь с точки зрения психиатрии и патопсихологии не была оригинальным и новаторским явлением.

Дж. Таллох полагает, что «чеховский анализ Иванова близок в деталях докладу Мержеевского»²⁰. Главное, что, по мнению Таллоха, сближает пьесу и доклад, это мысли Мержеевского о том, что неожиданность реформ первой половины 60-х годов и пробуждение народа от умственной летаргии, резко возросшие самостоятельность и ответственность людей, требования к ним, — все это «вызвало более умственного труда и более реакций на внешние события, более волнений, вообще, больше работы психического механизма и большей его порчи»²¹.

Намного более важна для понимания замысла «Иванова» мысль Мержеевского о том, что в громадной стране «часто человек, получивший высшее образование и привыкший вращаться в кругу людей, обладающих лучшими нравственными потребностями, впоследствии принужден жить в среде, совершенно чуждой его степени умственного развития, где он не находит никакого сочувствия своим высшим стремлениям и где поэтому неизбежно наступает разочарование и нередко его последствие душевная болезнь»²².

Конечно, эти идеи Мержеевского вполне могли повлиять на замысел «Иванова», но к сути концепции Чехова: наделение русских людей изначальной склонностью к чрезмерному возбуждению и быстрому утомлению и стремление через неврастению объяснить общественное явление, — доклад Мержеевского почти не имеет отношения.

В дальнейшем творчестве Чехов прилагает свою концепцию «возбуждение — утомление» к революционерам, революционно настроенным людям и обличителям. Он следует мысли, высказанной в уже цитировавшемся нами письме: «социализм — вид возбуждения». Об этой концепции применительно к образу Пети Трофимова из «Вишневого сада» мы будем говорить ниже.

Не трудно убедиться в том, что «Рассказ неизвестного человека» написан в полном соответствии с вышеприведенным высказыванием писателя. Центральный вопрос повести: «Отчего мы, вначале такие страстные, смелые, благородные, верующие, к 30—35 годам становимся уже полными банкротами?» (VIII, 190). Одинаково с Ивановым решает этот вопрос Неизвестный человек по отношению к себе: «Я, подобно библейскому силачу, поднял на себя Газские ворота, чтобы отнести их на вершину горы, но только когда уже изнемог, когда во мне навеки погасли молодость и здоровье, я заметил, что эти ворота мне не по плечам и что я обманул себя» (VIII, 189). Если Иванов не делает обобщающих выводов из своей истории, то Неизвестный человек говорит, как минимум, о всем своем поколении.

В «Палате № 6» Рагин говорит: «Слабы мы, дрянные мы... И вы тоже, дорогой мой. Вы умны, благородны, с молоком матери всосали благие порывы, но едва вступили в жизнь, как утомились и заболели... Слабы, слабы!» (VIII, 122).

В своей монографии «Чехов и позитивизм» мы показали, что тема зависимости внутренней жизни человека от психофизиологического в нем — одна из постоянных тем Чехова.

Пьеса «Иванов» написана и еще на одну постоянную для писателя тему — гносеологическую. Драма построена таким образом: в центре главный герой, а вокруг него персонажи, выносящие различные суждения о нем. Герой подан в точках зрения на него, ни одной из которых он не равен. При этом и мнения и суждения Иванова о самом себе тоже не вполне соответствуют действительности, поскольку он не знает, что с ним произошло. Такое построение пьесы напоминает нам о концепции полифонического романа М.М. Бахтина, но всего лишь напоминает, так как, по Бахтину, драма — жанр принципиально монологический, не могущий быть полифоническим.

Таким образом, «Иванов» написан на темы, волновавшие Чехова в эпоху создания пьесы. Несмотря на масштабность замысла, эта пьеса не стала еще воплощением чеховской концепции жизни в ее важнейших составных частях, как это будет в пьесах писателя, начиная с «Чайки».

Примечания

1. Фрумкин, К. Почему не лечимся, или Русская литература между психиатрией и психологией // Нева. — СПб., 2007. — № 10. — С. 180—189.

2. Катаев, В.Б. Литературные связи Чехова. — М., 1989. — С. 131.

3. Шах-Азизова, Т.К. Русский Гамлет («Иванов» и его время) // Чехов и его время. — М., 1977. — С. 232.

4. Леонтьев-Щеглов, И.Л. Из воспоминаний об Антоне Чехове // А.П. Чехов в воспоминаниях современников. — М., 1986. — С. 68.

5. Кербиков, О.В. Судебные процессы 90-х годов и учение о психопатиях в отечественной медицине // Кербиков О.В. Избранные труды. — М., 1971. — С. 48.

6. Там же. — С. 48.

7. Меве, Е.Б. Медицина в творчестве и жизни А.П. Чехова. — Киев, 1961. — С. 59.

8. Beard, G.M., Rockwell, Р. Половая слабость как вид неврастении: Ее гигиена, этиология, симптомы и лечение. Харьков, 1887.

9. Крафт-Эбинг, Р. Наш нервный век. — СПб., 1885. — С. 3—4.

10. Beard, G.M. American Nervousness, With Its Causes and Consequences. (Nervous Exhaustion, Neurasthenia), 1880. Deutsche Übersetzung Leipzig 1881, 1883. — P. 33.

11. Кузичева, А.П. Чехов: жизнь «отдельного человека» [2-е изд.]. — Москва: Молодая гвардия, 2012. — С. 116. — (Жизнь замечательных людей: серия биографий; Вып. 1560 (1360)).

12. Там же. — С. 120.

13. Там же. — С. 168.

14. Крафт-Эбинг, Р. Наш нервный век. — СПб., 1885. — С. 3—4.

15. Там же. — С. 48.

16. Цитируется по кн.: Стефаненко Т.Г. Этнопсихология: учебник для вузов. — М., 2003. — С. 140.

17. Корсаков, С.С. Курс психиатрии. 2-е изд. — М., 1901. — С. 9.

18. Реизов, Б.Г. Французский роман XIX века. — М., 1977. — С. 223.

19. Ковалевский, П.И. Предисловие к переводу // Dr. Ireland. Психозы в истории. — Харьков, 1887. — С. 1.

20. Tulloch, J. Chekhov: a Structuralist study. — London, 1980. — P. 8.

21. Мержеевский, И.П. Об условиях, благоприятствующих развитию душевных и нервных болезней в России, и о мерах, направленных к их уменьшению. — СПб., 1887. — С. 7.

22. Там же. — С. 8.