«Леший»

Пьеса «Леший» существует, как и «Иванов», в двух редакциях. Чехов пишет ее в 1889 г. и после переделки заканчивает работу над комедией зимой—весной 1890 г.

Поразительно то, что Чехов начинает работу над пьесой вскоре после окончания «Иванова». И если «Иванов» написан в соответствии с канонами драматургии того времени, то «Леший» сразу же являет нам новую драматургическую поэтику писателя в ее основных чертах. Трудно говорить о вызревании новой поэтики в рамках предшествующей драматургии Чехова. Она была нам явлена сразу же и достаточно неожиданно.

Пьеса так же оказалась тесно связанной с темами и проблематикой творчества Чехова тех лет. Например, содержание пьесы соотносится с важной для Чехова того периода темой перерождения, прозрения человека, с которой мы сталкиваемся в «Огнях», «Жене», «Дуэли». В «Лешем» мы еще не имеем дело с отражением концепции жизни писателя как это будет в последующих пьесах Чехова. И это не единственное принципиальное отличие «Лешего» от этих пьес в плане содержания.

Чехов писал о своем новом произведении: «Вывожу в комедии хороших, здоровых людей, наполовину симпатичных» (П., III, 56).

Но давайте посмотрим на поведение этих хороших людей и их взаимоотношения. «Неблагополучно в этом доме. Ваша (дяди Жоржа. — П.Д.) мать ненавидит все, кроме своих брошюр и профессора; профессор раздражен, мне не верит, вас боится; Соня злится на отца и не говорит со мною; вы ненавидите мужа и открыто презираете свою мать; я нудная, тоже раздражена <...> Одним словом, война всех против всех» (XII, 151), — говорит Елена Андреевна. Но неблагополучно не только «в доме».

Войницкий называет Федора Ивановича «шалым», Лешего «глупым» (XII, 153), до этого он назвал Хрущова «узким человеком». В начале пьесы он грубо и цинично ведет себя с Дядиным (XII, 151). А о Желтухине он выскажется так: «Просто скотина» (XII, 132). При переделке пьесы Чехов убирает из первого действия весьма положительные высказывания Войницкого и Желтухина о Лешем, усиливая тему вражды между хорошими людьми.

Серебряков говорит о Марии Васильевне, во многом посвятившей свою жизнь увлечению его трудами и работами его коллег: «старая идиотка» (XII, 147), а чуть позже он скажет о всех остальных: «каждый день видеть тут пошлых людей» (XII, 148).

Желтухин грубовато ведет себя с любящей его сестрой. Федор Иванович грубо и цинично ведет себя по отношению к Елене Андреевне.

Соня нечутко ведет себя с отцом во втором явлении второго действия.

Когда дядя Жорж с трагическим отчаянием говорит Елене Андреевне о своей погибшей жизни и о гибнущей любви, она не находит для него слов участия и сострадания и сухо и холодно говорит ему: «Когда вы мне говорите о своей любви, я как-то тупею и не знаю, что говорить. Простите, я ничего не могу сказать вам. <...> Спокойной ночи!» (XII, 151).

В пьесе царит раздор и даже вражда между людьми в целом.

Небезупречной выглядит и пострадавшая сторона (мы имеем в виду клевету) — дядя Жорж и Елена Андреевна. Чехов наделяет своих персонажей, за редкими исключениями, одними и теми же недостатками.

Еще Плещеев удивлялся, почему пьеса названа «Леший»: «Леший не есть вовсе центральное лицо, и неизвестно почему комедия названа его именем» (цитируется по ПССП Чехова в 30-ти т., XII, 387), — писал он Чехову. А дело в том, что, называя комедию «Леший», Чехов отсылал нас в первую очередь не к образу Хрущова, а к его словам: «...во всех вас сидит леший, все вы бродите в темном лесу и живете ощупью. <...> Во мне сидит леший...» (XII, 194). Леший — символ того «беса разрушения», который «сидит» во всех, по словам Елены Андреевны (XII, 144). Так уже названием пьесы Чехов подчеркивает тему неблагополучия в отношениях между хорошими людьми в пьесе и общий характер недостатков персонажей. «Леший» — первая пьеса Чехова, в которой он использует масштабный символ.

Итак, персонажи комедии хорошие люди, но в них сидит «бес разрушения». О своем замысле романа, который Чехов писал и обдумывал в том числе и параллельно с работой над «Лешим», писатель писал Плещееву: «В основу сего романа кладу я жизнь хороших людей, их лица, дела, слова, мысли и надежды; цель моя — убить сразу двух зайцев: правдиво нарисовать жизнь и кстати показать, насколько эта жизнь уклоняется от нормы» (П., III, 186). В основе «Лешего» лежит та же идея: показать, насколько отклоняется от нормы жизнь хороших людей. Может быть, Чехов не стал заканчивать свой роман в том числе и потому, что его замысел был использован в комедии.

Чехов наделяет своих персонажей не только общими недостатками, но и общей виной. Никто из них не увидел трагедию жизни дяди Жоржа, никто, даже Елена Андреевна, не отнесся к нему участливо, никто ничего не сделал, чтобы предотвратить самоубийство. Если в «Иванове» никто не понял трагедию главного героя, то в «Лешем» трагедию Войницкого никто не заметил.

Перед поездкой на Сахалин Чехов писал Суворину в связи с тем, что творится на каторжном острове: «...виноваты не смотрители, а все мы, но нам до этого дела нет, это неинтересно» (П., IV, 32). В «Лешем» Чехов пишет об общей вине людей, и хороших людей, за происходящие в жизни трагедии. Елена Андреевна говорит: «...мир погибает не от разбойников и не от воров, а от скрытой ненависти, от вражды между хорошими людьми, от всех этих мелких дрязг...» (XII, 151). О том, что это не личное мнение Елены Андреевны, а мысль самого автора, свидетельствует письмо писателя Суворину, написанное в связи с ситуацией, сложившейся с «Лешим»: «Мелочь, согласен, но от таких мелочей погибает мир <...> Все это мелочи, пустяки, но не будь этих мелочей, вся человеческая жизнь всплошную состояла <бы> из радостей, а теперь она наполовину противна» (П., III, 265, 266). В бедах жизни виноваты не отдельные злонамеренные лица, виноваты все мы. Такова мысль Чехова, имеющая непосредственное отношение к «Лешему».

В чем же причина неблагополучия в отношениях между хорошими людьми и в чем писатель видит выход из этого неблагополучия?

Посмотрим, о каких же недостатках персонажей говорится в комедии. Вот высказывания Лешего: «Ни у кого нет сердца» (XII, 189); «Я охотнее верю злу, чем добру, и не вижу дальше собственного носа» (XII, 187); «все вы бродите в темном лесу и живете ощупью. Ума, знаний, сердца у всех хватает только на то, чтобы портить жизнь себе и другим» (XII, 194).

Итак, Леший говорит о недостатке сердца и незнании людей и жизни.

Ряд исследователей пьесы увидел в «Лешем» призыв к любви к ближнему. Например, З.С. Паперный писал о главном тезисе комедии: «Главное — любить ближнего, отказаться от вражды и раздоров»¹.

Исследователи находят в «Лешем» следы толстовского влияния². Перемена, которая происходит с персонажами в конце пьесы, может быть соотнесена с нравственными воскресениями в финале толстовских произведений. Влияние Толстого видят в исповедях, покаяниях, которые входят в текст пьесы. Также призывы любить ближнего, отказаться от вражды и раздоров могут быть истолкованы как нравственные сентенции в духе Толстого.

Отметим, что при таком подходе к пьесе в ней не обнаруживается ничего специфически чеховского. А под лозунгом: надо любить ближнего и отказаться от вражды и раздоров могли бы подписаться многие писатели, а потому не обязательно видеть в нем отражение именно морального учения великого писателя.

А не видя в пьесе особенного чеховского, исследователь может прийти и к такому выводу: «Таково (комедия «Леший». — П.Д.) было недолгое творческое заблуждение писателя, его, если можно так сказать, отход от самого себя»³.

Но в самой структуре комедии: недостаток любви к ближнему, вражда и раздоры, нравственное потрясение, прозрение, — можно видеть влияние произведений Толстого.

Что же в самом замысле комедии сугубо чеховское?

В.Б. Катаев определил специфически чеховское в «Лешем» так: «...своей пьесой Чехов думал открыть глаза многим на природу массовых заблуждений и ложных представлений. <...> утверждение терпимости, предупреждение о последствиях, к которым может привести чересчур общий, односторонний, прямолинейный подход к человеку»⁴. Мы постараемся конкретизировать, уточнить и дополнить выводы известного чеховеда.

Не раз исследователи писали о нравственном возрождении персонажей. Например, З.С. Паперный писал: «Его (Войницкого. — П.Д.) самоубийство — цена нравственного возрождения героев»⁵.

Но персонажи пьесы, по словам Чехова, и так хорошие люди, в нравственном возрождении они не нуждаются. То, что с ними происходит, правильнее назвать прозрением.

В чем же заключаются причины незнания жизни персонажами, в чем суть их прозрения, в чем заключается основная идея пьесы?

Что является причиной незнания человека, согласно комедии Чехова? На этот вопрос дает ответ все тот же Хрущов, он говорит: «...к каждому человеку подходят боком, смотрят на него искоса и ищут в нем народника, психопата, фразера — все, что угодно, но только не человека! «О, это, говорят, психопат!» — и рады. «Это фразер!» — и довольны, точно открыли Америку! А когда меня не понимают и не знают, какой ярлык прилепить к моему лбу, то винят в этом не себя, а меня же и говорят: «Это странный человек, странный!»» (XII, 157)

Таким образом, люди неудержимо стремятся налепливать на лоб ближнего своего «ярлыки» и в результате приходят к неверным суждениям о нем.

Чтобы понять, что такое «ярлык», нам необходимо обратиться к творчеству Чехова конца 80-х гг. и к более позднему периоду.

Конец 1880-х — начало 1890-х гг. — период наибольшего внимания и интереса Чехова к гносеологической проблематике.

Мир неведом людям — таков один из основных выводов Чехова в этот период («Ничего не разберешь на этом свете», — так заканчиваются «Огни»; «Никто не знает настоящей правды», — такова концовка повести «Дуэль»). И перед писателем встал вопрос о возможностях человеческого познания.

Мир неведом людям, и непонятная жизнь вызывает у человека страх (рассказ «Страх»), но в ней как-то надо жить. А как? На некоторое время Чехов находит ответ в философии стоиков, которой весьма увлекся. «О Марк Аврелий Антонин! О Епиктет!» (П., III, 189) — восклицал Чехов в письме Суворину в 1889 г. Философия названных писателем поздних стоиков (Сенеку он нигде не упоминает) и есть прежде всего философское учение о том, как надо жить.

Несомненно, стоики поддерживали и усиливали чеховское стремление к свободе (об «абсолютнейшей свободе» как о своем идеале Чехов писал именно в это время), стремление к духовной независимости. Очевидно, что чеховский буквально что культ такой этической категории, как справедливость, связан с книгой Марка Аврелия «Размышления».

Но нас интересует прежде всего то, усвоенное писателем из учения стоиков, что повлияло на его гносеологические искания. Об этом речь пойдет ниже.

В рассматриваемый нами период Чехов устанавливает, что рационалистическое познание не может дать полное и вполне достоверное знание. Оно оказывается относительным и гипотетическим, как мы показали в нашей монографии «Чехов и позитивизм»⁶

Анализ наблюдений, сделанных В.Б. Катаевым, над различными временными уровнями в повести Чехова «Огни»⁷ неизбежно приводит к выводу, что в этом произведении «история с Кисочкой» имеет различные значения в зависимости от временной системы отсчета, с которой она рассматривается. Например, эта история не имеет смысла с точки зрения вечности и приобретает огромное значение в рамках срока жизни одного человека — Ананьева. Скорее всего, подведением итогов анализу рационалистического познания стали в повести слова Штенберга: «Словами можно доказать и опровергнуть все, что угодно» (VII, 138).

В.Б. Катаев, анализируя повесть «Дуэль», пишет о том, что различные персонажи судят о Лаевском, исходя из своих «идей», «убеждений», стереотипов»⁸. Это верно, но, на наш взгляд, в контексте творчества Чехова конца 80-х — начала 90-х гг. главным оказывается то, что они судят о нем, исходя из определенной точки зрения, и именно потому их суждения оказываются неадекватными, точнее, не вполне адекватными. Например, фон Корен рассматривает главного героя повести с точки зрения интересов человечества, его развития и теории социал-дарвинизма и убежден в том, что Лаевский мерзавец, подлежащий изоляции от общества. Самойленко испытывает пиетет перед высокой образованностью и культурой, а потому считает, что Лаевский выше его, полагает, что хотя тот и не без недостатков, но «стоит на уровне современных идей, служит, приносит пользу отечеству» (VII, 379). Самойленко называет Лаевского гордым и интеллигентным человеком. Перед Надеждой Федоровной стоит задача оправдать свои сексуальные желания, ведь она «самая красивая и молодая женщина в городе», а «молодость ее проходит даром». Поэтому для нее Лаевский «честный, идейный, но однообразный, вечно шаркающий туфлями, грызущий ногти и наскучающий своими рассуждениями» человек (VII, 379). Марья Константиновна смотрит на Лаевского с точки зрения женщины-матери: «Молодой человек на чужой стороне, неопытен, слаб, без матери» (VII, 402). К тому же, по ее мнению, «всегда виноваты женщины», а потому Лаевский «прекрасный молодой человек», которого портит Надежда Федоровна. С точки зрения христианской религии и нравственности смотрит на Лаевского и фон Корена дьякон: «Они хотя и неверующие, но добрые люди и спасутся <...> Обязательно спасутся!» (VII, 440) Он смотрит на них и с точки зрения человека, прошедшего тяжелую школу жизни: «Ведь даже внешне порядочных людей так мало на свете! Правда, Лаевский вялый, распущенный, странный, но ведь он не украдет, не плюнет громко на пол, не попрекнет жену: «лопаешь, а работать не хочешь», не станет бить ребенка вожжами или кормить своих слуг вонючей солониной — неужели этого недостаточно, чтобы относиться к нему снисходительно?» (VII, 442). Перед самим Лаевским стоит задача оправдать себя и свое поведение, он и судит о самом себе и о своей жизни, прежде всего исходя из этой задачи.

В итоге в повести оказывается, что «никто не знает», включая и читателя, «настоящей правды» о человеке.

Приведем в пример также и рассказ того же, что и «Дуэль», периода — «Неприятность». Доктор Овчинников в сильном раздражении ударил фельдшера. Как порядочный человек он должен извиниться и потребовать увольнения фельдшера с работы или предупредить его о том, что будет требовать увольнения, если тот не изменит своего поведения. Доктор обязан был это сделать, невзирая на то, что об этом подумают или скажут другие люди. Вместо этого Овчинников начинает становиться на различные точки зрения и, исходя из них, оценивать ситуацию. В результате он не смог разрешить проблему, все окончилось ничем и, по словам главного героя рассказа: «Глупо, глупо, глупо...»

Таким образом, рассудочное познание оказывается зависимым от точки зрения, с которой оно производится, а потому является недостаточным, неполным, не вполне достоверным.

Повесть «Огни» была закончена в феврале 1888 г., а в октябре Чехов писал Плещееву: «Фирму и ярлык считаю предрассудком» (П., III, 11). Что писатель имел в виду, произнося слово «ярлык»?

В следующем 1889 г. Чехов пишет повесть «Скучная история». В начале этого произведения Николай Степанович говорит о том, что называется его «именем», то есть «ярлыком». Его «ярлык» — «знаменитый, заслуженный, всеми уважаемый ученый». Затем профессор рассказывает о себе и о своей нынешней жизни, показывая, как мало соответствует его жизнь всеобщим представлениям о жизни знаменитого ученого. Со «Скучной истории» начинается тема противопоставления или несоответствия «ярлыка» его носителю — реальному, конкретному человеку.

В «Лешем» Хрущов дает нам более ясное представление о том, что такое «ярлык». Вернемся к уже приведенной нами цитате: «...к каждому человеку подходят боком, смотрят на него искоса и ищут в нем народника, психопата, фразера — все, что угодно, только не человека! <...> А когда меня не понимают, не знают, какой ярлык прилепить к моему лбу, то винят в этом не себя, а меня же...» (XII, 157). Итак, «ярлык» — это тогда, когда к «человеку подходят боком, смотрят искоса», то есть смотрят на него с определенной точки зрения: с политической (либерал или консерватор), социальной (демократ или дворянин) и т. д.

В.Б. Катаев пишет о том, что сведение человека к «ярлыку» затемняет «подлинную сложность человека»⁹. Это совершенно верно. Но это еще не все. Сведение человека к «ярлыку» обедняет представления о нем и ведет к искаженным мнениям о нем. Например, давая человеку определение «либерал», мы невольно прилагаем к нему свои представления о типичном либерале, в том числе приписывая ему, хотя бы отчасти, человеческие качества, которые, на наш взгляд, и приводят людей к либеральным убеждениям. «Ярлык» также и нивелирует людей, стирает, хотя бы отчасти, их индивидуальные различия.

Таковы недостатки взгляда на человека с той или иной определенной точки зрения. Таковы недостатки, по Чехову, рационалистического познания человека и жизни.

Несколько позднее А. Бергсон, критикуя рационализм, упрекал его в том, что интеллект познает мир, исходя, из определенной точки зрения, прежде всего из задач и целей практики, практической деятельности людей, что определяет его недостаточность.

В своем взгляде на недостатки рационалистического познания жизни Чехов совпал, хотя и не вполне, с Бергсоном.

Проблема «человек и ярлык» есть и проблема «общее представление и индивидуальное, конкретное».

Анализируя чеховское стремление «индивидуализировать каждый отдельный случай» и возводя его в своих истоках к влиянию на писателя медицинской школы Захарьина, В.Б. Катаев приходит к выводу о том, что в чеховском художественном мире не существует готовых «общих рецептов», равно приложимых ко всем случаям одного рода, необходимо «индивидуализировать каждый отдельный случай» и искать для него свой «рецепт», свое разрешение. Исследователь творчества писателя называет художественный мир Чехова «миром индивидуальных единичных явлений»¹⁰, пишет о том, что в творчестве Чехова «индивидуальное, единичное <...> — это не просто заметное, отличное от остальных в однородном ряду. Оно предстает как особая «саморегулирующаяся» и «саморазвивающаяся система» с собственным внутренним миром, самосознанием, универсальными связями с окружающей действительностью, неповторимыми вариациями общих проблем и задач, исключающими подведение под общие и универсальные решения»¹¹. Как показал В.Б. Катаев, Чехов в своем творчестве стремится последовательно проводить принцип индивидуализации при изображении людей и явлений жизни.

Индивидуальность, индивидуальное у Чехова никак не хотят вмещаться в общие представления и исчерпываться ими, они богаче и сложнее их, а потому трудно познаваемы.

Эта особенность чеховского художественного мышления может сопоставляться с воззрениями младших современников Чехова Н.О. Лосского и Бергсона, с которыми писателя роднит восприятие жизни как органической целостности.

Лосский, противопоставляя рассудку интуицию, утверждал, что «индивидуализирующая противоположность» «оказывается ведущей к богатству, сложности и разнообразию мира»¹².

Русский философ писал: «Труднее всего опознать во всякой вещи ее индивидуальность, то есть то, в чем она оказывается единственною в мире, неповторимою и незаменимою ничем другим». Он даже утверждал: «...знание индивидуальности есть явление чрезвычайно редкое»; «Интерес к индивидуальному и способность улавливать его есть утонченный цветок культуры, распускающийся лишь там, где развито стремление к художественному, эстетическому созерцанию, созданию и преобразованию действительности».

«Ярлык» может выявить в человеке только то, что у него есть общего с другими людьми, единственное, уникальное ему недоступно. Ярлыку-обобщению в творчестве Чехова противостоит индивидуализация. Настаивая на необходимости интуитивного познания, Лосский писал: «...сталкиваясь с единичной, единственною в мире вещью, мы усматриваем в ней обыкновенно лишь такие стороны ее, которые общи у нее со многими другими вещами и представление о ней оказывается средне-общим, а вовсе не единичным»¹³.

А. Штенберген отмечает следующее важное противопоставление интуитивного познания рациональному в философии Бергсона: «Интуитивное знание отправляется от индивидуального к общему, от вещей к понятиям. Напротив, разум подходит к вещам с готовыми понятиями и требует от них «да» или «нет». То, что для интуиции конкретно и подвижно, превращается холодным дыханием разума в абстрактные понятия. Относительное познавание разума всегда исходит из какой-нибудь точки зрения, оно поэтому всегда односторонне».

Итак, по Чехову, рационального познания недостаточно для постижения человека и жизни, его недостатки неустранимы.

В рассказе «Именины» Чехов, по его словам, протестовал против лжи. В чем же заключалась ложь героев рассказа? Каждый из основных персонажей старался вести себя в соответствии с «ярлыком». Один разыгрывал из себя либерала, другой — консерватора, муж главной героини — мужчину, нравящегося женщинам. В рассказе важна оппозиция: хороший искренний человек — напускное в нем. Результатом «лжи» героев стала гибель не родившегося ребенка. Из этого рассказа интересующего нас периода объективно следует вывод: о человеке нельзя судить по внешним его проявлениям, люди часто «лгут», разыгрывая из себя того, кем они в действительности не являются. Взамен рационалистического требуется какое-то иное познание. Какое же? В рассказе непосредственное понимание людей и связи между ними — прерогатива Варвары. Толстовское в этом рассказе Чехова прежде всего то, что идеалом оказывается женщина из народа.

О человеке нельзя судить по внешним его проявлениям — вывод непосредственно следующий и из первой большой пьесы писателя, не считая «Платонова». В «Иванове» трагедия главного героя осталась никем не понятой.

В «Лешем» трагедия Войницкого вплоть до его самоубийства оставалась никем не замеченной. В пьесе, в которой все персонажи подходили к человеку с одного боку, трагедии никто не замечал до того шока, в который их ввергло самоубийство дяди Жоржа. Только тогда, когда они перестали судить о нем всего лишь на основании внешних обстоятельств его жизни и его слов и поступков, когда они перестали прилагать к нему «ярлыки», когда они восприняли его непосредственно как человека — только тогда они осознали всё и свою вину перед ним.

Главным произведением по интересующей нас теме стала повесть «Жена». В конце повести Асорин прилагает к доктору Соболю свои обычные мерки, то есть пытается подвести его под общие понятия, наклеить на него «ярлык»: «материалист, идеалист, рубль, стадные инстинкты и т. п.» Оказывается, «ни одна мерка не подходит даже приблизительно» (VII, 492). Но, по его словам, «пока я только слушал и глядел на него, то он, как человек, был для меня совершенно ясен, но как только я начинал подводить к нему свои мерки, то при всей своей откровенности и простоте он становился необыкновенно сложной, запутанной и непонятной фигурой» (VII, 492). Одним словом, познание личности доктора оказалось возможным только с помощью непосредственного созерцания. То есть в отказе от взгляда на нее с определенной системы отсчета, и взгляда на нее во всей человеческой целостности вне зависимости от политической, социальной и иных точек зрения. Познание человека как целостности оказывается недоступным рассудку, разложению его личности на части. По Бергсону, так же целое не может быть совокупностью точек зрения¹⁴. Нужен какой-то иной способ познания людей и жизни, нежели рационалистический, — таков объективный вывод, следующий из этой повести Чехова.

С другой стороны, инженер Асорин не мог выработать нравственно верного взгляда на народное бедствие и свое в нем участие до тех пор, пока он преследовал личный интерес в нем: «он в центре важного дела (дела помощи голодающим. — П.Д.) — иначе некому» (VII, 457). По словам его жены, им руководит не чувство сострадания, а тщеславие, страх, что без них могут обойтись (VII, 466, 477).

В конце повести персонаж выработал верное отношение к делу помощи голодающему народу. Исток верного отношения заключается в том, что он стал «равнодушным», отказавшись от личного интереса в деле помощи народу. Он говорит: «будь только справедлив» (VII, 493). А в журнальной редакции Асорин говорил: «...единственное наше спасение — с одной стороны, простые человеческие отношения, позволяющие говорить друг другу правду, а с другой — полнейшее равнодушие. Страх, отчаяние, наши постоянные заботы о самосохранении — все это только осложняет опасность» (VII, 607).

Асорин, отказавшись от личных интересов в происходящем, став незаинтересованным, теперь ясно видит и понимает доктора Соболя, обретает «равнодушие» и спокойно делает свое дело.

В уже цитировавшемся нами письме Чехов писал: «Только равнодушные люди способны ясно смотреть на вещи, быть справедливыми и работать».

Таким образом, равнодушие прежде всего как личная незаинтересованность и свобода от страстей оказывается необходимым условием познания. Дело в том, что если у нас есть личный интерес в предмете познания, то мы начинаем познавать его с точки зрения нашего интереса. То есть непосредственное восприятие оказывается невозможным.

Чехов был не одинок в своих исканиях. И для Бергсона познание в собственном, «чистом» смысле также предполагает незаинтересованное погружение в предмет познания.

Что более конкретно значит у Чехова то, что несколько приблизительно мы назвали непосредственным восприятием? Ответ на этот вопрос мы найдем в рассказе «По делам службы». До тех пор пока Лыжин прилагал к тому, что он видит, «общие идеи», он лишь обнаруживал их неприменимость к наблюдаемой им действительности. И в итоге он не мог найти связи между разрозненными фрагментами жизни, не видел единого смысла, их объединяющего. В этом произведении мы опять сталкиваемся с темой недостаточности, а может быть, и определенной неполноценности рационального познания.

А что же ему противостоит, точнее, что рационалистическое познание должно дополнять? Об этом думает Лыжин: «...в этой жизни <...> всё полно одной общей мысли, все имеет одну душу, одну цель, и, чтобы понимать это, мало думать, мало рассуждать, надо еще, вероятно, иметь дар проникновения в жизнь, дар, который дается, очевидно, не всем» (X, 99). Итак, думать мало, надо иметь дар проникновения в жизнь. Понятно, что речь идет об интуиции. При этом Чехов не отвергает большую роль рационалистического познания в деле постижения жизни, но оно оказывается не главным, главное познание — это интуитивное познание.

Для Чехова жизнь — это органическая целостность. И скорее всего именно это заставило писателя недоверчиво отнестись к рационалистическому познанию, точнее, к его самодостаточности, поскольку рационалистическое познание расчленяет органическую целостность на составные части, и прийти к мысли о необходимости интуиции.

Можно сравнить с Чеховым: для Бергсона интуиция — это восприятие во всей полноте и целостности, восприятие самой сути. У Лосского непосредственное созерцание и есть интуиция.

Уже в «Огнях» глубокое постижение жизни сопрягается с этическим. Ананьев говорит об истинной мудрости старичка-лесничего, который осознает, что все «суета сует», так как все жизни неизбежно заканчиваются смертью и все дела человеческие подвержены разрушению и гибели. Но это сознание соединяется у него с любовью к людям и скорбью за них.

В «Лешем» прозрение персонажей было вызвано шоком, вызванным самоубийством Войницкого, познание истины оказалось невозможным без нравственного потрясения.

А в письме 1888 г. Чехов писал: «...у человека слишком недостаточно ума и совести, чтобы понять сегодняшний день и угадать, что будет завтра, и слишком мало хладнокровия, чтобы судить себя и других»¹⁵ (П., II, 309). Таким образом, по Чехову, интуиция и связанное с нею глубинное познание жизни невозможны без этического: без совести.

Взаимосвязь правды с этическим началом характерна для русского народного миросозерцания (правда — справедливость — праведность). Таким образом, Чехов как мыслитель был близок, в рассматриваемом нами отношении, к русской народной и философской традиции.

О том, что интуиция должна сопровождаться этическим, писали и некоторые философы.

Лосский утверждал: «Восприятие индивидуального содержания вещи сопутствуется в нас сознанием внезапно возникшей чрезвычайной близости, интимного отношения к вещи, сознанием того, что мы вошли в глубочайшие тайники ее своеобразной, самостоятельной жизни».

У Бергсона интуиция обязательно сопровождается симпатией, правда, он не поясняет, что такое симпатия в его понимании. Бергсон сближает интуицию с художественным творчеством, интуитивное знание — это знание-сопереживание.

Для Макса Шелера любовь — это первичный акт, возбуждающий познание и направляющий волю. В акте любви происходит ответная реакция самого предмета любви, отдача им самого себя познающему, самораскрытие предмета. Интуиция невозможна без любви.

Таким образом, обрисовывая гносеологические искания Чехова, мы показали, что они шли параллельно той линии развития мировой философии, которая привела к появлению философии интуитивизма и феноменологии.

Как мы уже сказали, в рассказе «Именины» персонажи ведут себя в соответствии с ярлыком, то есть с образом себя для окружающих, который они считают наиболее выгодным для себя, наиболее эффектным, могущим произвести на других впечатление незаурядности и оригинальности носителя этого ярлыка. «Из страха показаться обыкновенными людьми, все московские знакомые стараются играть роль. Играл роль и Петр Дмитрич» (VII, 543), — так сказано в первоначальной редакции «Именин». Итогом «игр» взрослых людей, повторим, становится гибель еще не родившегося ребенка.

О том, что для Чехова подобная «игра» есть намеренное наклеивание на себя ярлыка, свидетельствует цитата из письма А.Н. Плещееву, в котором в связи с рассказом речь идет, в частности, и об украйнофилах: «Я же имел в виду тех глубокомысленных идиотов, которые бранят Гоголя за то, что он писал не по-хохлацки, которые, будучи деревянными, бездарными и бледными бездельниками, ничего не имея ни в голове, ни в сердце, тем не менее стараются казаться выше среднего уровня и играть роль, для чего и нацепляют на свой лоб ярлыки» (П., III, 19).

Точно так же «играет» в бесшабашного гуляку и Дон Жуана Федор Иванович в «Лешем». О том, что его поведение было игрой, свидетельствует то, что в четвертом действии он предстает перед нами совершенно иным — добродушным, подвыпившим «фараоном», влюбленном в Юленьку и делающим ей предложение. О том, что он лишь играет в Дон Жуана, можно судить и по тому, как он резко сник после полученной от Елены Андреевны пощечины.

Тема игры людей в определенные роли, соответствующие тому или иному ярлыку, была намного обширнее в первой редакции пьесы и звучала в ней более резко и ярко. В ней Желтухин играл в «идейного барина» либерально-народнического толка. Почти все его высказывания, свидетельствующие об этой игре, были сняты Чеховым. В этой редакции Соня говорила о знакомых ей людях: «Избавьте. Ни одного обыкновенного человека, а все такие, что хоть в музей. Народники в вышитых сорочках, земские доктора, похожие на Базарова. <...> Толстовцы, которые когда приезжают в гости, то непременно идут через кухню черным ходом... нет, избавьте, пожалуйста! Кривляки мне и в городе надоели» (XII, 267, 268). Чехов снял и эти слова. Таким образом, в первой редакции тема игры людей в различные ярлыки была почти что всеобщей, комедия в этом отношении сильно сближалась с рассказом «Именины». В конечном итоге Чехов резко редуцирует эту тему. Понятно почему: она заслоняла собой более важную для автора «Лешего» тему: людям вообще свойственно судить друг о друге сквозь призму ярлыков. И этот человеческий недостаток — главная причина непонимания, ошибок и вражды между хорошими людьми.

Персонажи пьесы и судят друг о друге сквозь призму ярлыков.

Хрущов судит о Серебрякове, исходя из ярлыка «знаменитый ученый»: «...дяди Жоржи и Иваны Иванычи не стоят его мизинца» (XII, 155). А Чехов писал о своем персонаже: «В пьесе речь идет о человеке нудном, себялюбивом, деревянном, читавшем об искусстве 25 лет и ничего не понимавшем в нем; о человеке, наводящем на всех уныние и скуку, не допускающем смеха и музыки и проч. и проч.» (П., III, 265).

Серебряков называет Лешего «психопатом».

На основании ярлыка судят персонажи и о взаимоотношениях между Войницким и Еленой Андреевной. В данном случае ярлык — это ситуация: молодая красивая жена живет вместе со старым больным мужем, рядом с ней находится холостой мужчина, ею увлеченный. Совершенно естественно завершить эту ситуацию-ярлык так: Елена Андреевна изменяет мужу с Войницким. Поскольку люди гораздо охотнее верят плохому, нежели хорошему, персонажи пьесы поверили в сплетню о супружеской измене.

Главным персонажем, страдающим недугом наклеивания ярлыков на лбы знакомых, является Соня. Без конца она стремится наклеить на Лешего какой-нибудь ярлык («демократ», «народник», «фразер», «может быть, что это психопатия»).

Что является главной причиной этого ее «недуга»? Это поясняет Леший, он говорит ей: «Вам еще двадцать лет, а вы стары и рассудительны, как ваш отец и дядя Жорж, <...> с такими хитрыми, подозрительными глазами, как у вас, вы никогда не полюбите!» (XII, 157) Итак, главная причина недуга Сони — рассудительность. Излишняя рассудочность убивает в ней живое непосредственное отношение к человеку, непосредственное восприятие его. Иногда рассудочность доходит у нее до той степени, которая называется мудрствованием. Мы имеем в виду следующие слова Войницкого: «Намедни нашел я на столе ее дневник: но какой! Раскрываю и читаю: «Нет, я никогда не полюблю... Любовь — это эгоистическое влечение моего я к объекту другого пола...» И черт знает, чего там только нет? Трансцендентально, кульминационный пункт интегрирующего начала... тьфу!» (XII, 136).

Соня не видит отношения к ней влюбленного Лешего и старается вычислить это отношение, исходя из ярлыка. Она говорит Хрущову, имея в виду себя: «...если бы у меня, положим, была сестра и если бы вы ее полюбили и сделали ей предложение, то вы бы этого никогда себе не простили, и вам было бы стыдно показаться на глаза вашим земским докторам и женщинам-врачам, стыдно, что вы полюбили институтку, кисейную барышню, которая не была на курсах и одевается по моде» (XII, 157). Как видим, она выясняет отношение Лешего к ней, исходя из своего понятия о том, что должен чувствовать «демократ» в подобной ситуации, а не из реального Лешего.

Она же из-за своей рассудочности, плохо видя подлинного Лешего, подозревает его в том, что он играет роль, соответствующую определенному ярлыку: «Одним словом, короче говоря, эти ваши леса, торф, вышитая сорочка — все рисовка, кривлянье, ложь и больше ничего» (XII, 157).

Соне ее рассудочность и определяемая ею страсть воспринимать людей сквозь призму различных ярлыков мешают установить естественные, нормальные отношения с людьми.

Более того, рассудочность может убить в человеке живое чувство, поэтому Леший и говорит Соне: «...вы никогда не полюбите!» О том, что рассудок убивает чувство, Чехов писал и в «Огнях», что подчеркивает важность для писателя этой темы: Ананьев в повести говорит: «...наше мышление поселяет даже в очень молодых людях так называемую рассудочность. Преобладание рассудка над сердцем у нас преобладающее. Непосредственное чувство, вдохновение — все заглушено мелочным анализом. Где же рассудочность, там холодность...» (VII, 116).

К счастью, рассудочность и излишний рационализм не убили в Соне живого чувства: она любит Лешего. Но и в четвертом действии у Сони еще остаются следы излишне рационального подхода к жизни. Она говорит: «Горе научило меня. Надо, Михаил Львович, забыть о своем счастье и думать только о счастье других. Нужно, чтоб вся жизнь состояла из жертв». На что Леший вполне резонно замечает: «Над вами стряслось несчастье, а вы тешите свое самолюбие: стараетесь исковеркать свою жизнь и думаете, что это похоже на жертвы... Ни у кого нет сердца... Нет его ни у вас, ни у меня... Делается совсем не то, что нужно, и все идет прахом...» (XII, 189). Почему Хрущов обвинил Соню в недостатке сердца и сказал, что она делает не то, что нужно? Ответ очевиден. Соня пока не понимает, что жертвы должны совершаться по искреннему велению сердца, а не из отвлеченной идеи о том, что «жизнь должна состоять из жертв». Необходимо в первую очередь непосредственное отношение к людям и жизни, а не отношение, исходящее из головных идей. Без этого «жертвы» будут не «то» и могут принести людям больше зла, нежели пользы.

Говоря о необходимости забыть о своем счастье и приносить жертвы, Соня не вспоминает о том, что именно это делает Елена Андреевна, оставаясь верной старому, больному мужу. Войницкий пытается склонить Елену Андреевну к измене Серебрякову именно рациональными доводами, искушением личного счастья. В частности, он говорит ей: «...рядом со мной в этом же доме гибнет другая жизнь — ваша! Чего вы ждете? Какая проклятая философия мешает вам? Поймите же, что высшая нравственность заключается не в том, что вы на свою молодость надели колодки и стараетесь заглушить в себе жажду жизни...» (XII, 151). Рационализму Дяди Жоржа противостоит непосредственное нравственное чувство, нравственные аргументы. Елена Андреевна говорит ему: «...все вы безрассудно губите леса, <...> точно так вы безрассудно губите человека, и скоро по вашей милости на земле не останется ни верности, ни чистоты, ни способности жертвовать собой»; «...и мне все кажется, что если бы я изменила, то все жены взяли бы с меня пример и побросали бы своих мужей, что меня накажет Бог и замучит совесть...» (XII, 165). Полемика Елены Андреевны с Войницким напоминает нам о повести «Огни», в которой рационализму молодых русских пессимистов противостоят прежде всего нравственные аргументы инженера Ананьева.

Видимо, Соня не почувствовала еще сердцем жертвы молодой жены.

Не вспоминает Соня также о жертве собой ради других презревшего личное счастье и исполняющего свой нравственный долг Дядина. Этот персонаж говорит: «Это не секрет <...>, что жена моя сбежала от меня на другой день после свадьбы с любимым человеком по причине моей непривлекательной наружности... <...> После того инцидента я своего долга не нарушал. Я до сих пор ее люблю и верен ей, помогаю, чем могу, и завещал свое имущество ее деточкам, которых она прижила с любимым человеком. Я долга не нарушал и горжусь. Я горд! Счастья я лишился, но у меня осталась гордость» (XII, 131).

Как видим, примеры жертв собою ради других, ради высших нравственных ценностей как идеале отношений между людьми в пьесе есть. Эти жертвы истекают из непосредственного нравственного чувства.

Но в пьесе есть и другие жертвы. Войницкий жертвовал своей жизнью, посвящая ее служению Серебрякову. Что его заставляло это делать? Он говорит о себе в прошлом: «О да! Я был светлою личностью, от которой никому не было светло. <...> Я был светлою личностью... Нельзя сострить ядовитей! <...> До прошлого года я так же, как вы, нарочно старался отуманивать свои глаза всякими отвлеченностями и схоластикой...» (XII, 141—142). Его жертва головная, жертва из идеи.

Итак, в душе Войницкого господствовали отвлеченности и схоластика, то есть преобладали рассудочность и отвлеченное мышление. Ему тоже не хватает непосредственного отношения к людям и жизни. Он жалуется: «Зачем я дурно создан? Как я завидую этому шалому Федору или этому глупому Лешему! Они непосредственны, искренни, глупы... Они не знают этой проклятой, отравляющей иронии...» (XII, 153).

Излишний рационализм мешал дяде Жоржу увидеть настоящего профессора Серебрякова, его бездарность, поскольку он видел ярлык «знаменитый ученый», а не человека. Войницкий создал себе схему: Серебряков выдающийся ученый, вносящий крупный вклад в науку и тем самым служащий человечеству, великому делу прогресса. Я служу профессору, а через него служу человечеству, продвигаю его по пути прогресса, к будущему всеобщему счастью. Эта схема придает его жизни высокий смысл и значимость, позволяет ему свысока смотреть на окружающих.

Л. Сенелик показал, что в «Лешем» подтекстом, на который проецируется содержание комедии, является оперетта Оффенбаха «Прекрасная Елена», участвующая в создании комического фона в этом произведении¹⁶.

Мы согласны с Л. Сенеликом и хотим добавить, что фамилия Войницкого, ведущего борьбу за Елену Андреевну, отсылает нас к Троянской войне.

«Леший» стал первой пьесой, в которой создается подтекст, имеющий в виду всю пьесу в целом. В дальнейшем этот прием Чехов будет использовать в «Чайке» и в «Трех сестрах».

Итак, для нормализации отношений между людьми и, соответственно, жизни необходимо отказаться от излишней рассудочности, отвлеченного мышления и воспринимать жизнь и отдаваться ей непосредственно, постигать человека целостно, интуитивно, а не исключительно рационально.

Как мы уже сказали, есть принципиальные отличия «Лешего» от последующих пьес писателя. Важнейшие из них следующие. Счастливый финал, разрешение проблем и главное — утверждение «рецепта» спасения хороших людей от раздоров и вражды, «рецепта» нормализации жизни; а также связанная с разрешением проблем определенная дидактичность, высказывание ряда важных для автора суждений и оценок устами персонажей.

Одним словом, «Леший» еще не вполне чеховская пьеса в плане содержания.

Примечания

1. Паперный, З.С. «Вопреки всем правилам...» Пьесы и водевили Чехова. — М., 1982. — С. 85.

2. См.: Громов, Л.П. Годы перелома в творческой биографии А.П. Чехова // Чеховские чтения в Ялте. — М., 1954. — С. 22; Бялый, Г.А. Современники // Чехов и его время. — М., 1977. — С. 17—18; Паперный, З.С. «Вопреки всем правилам...»: Пьесы и водевили Чехова. — М., 1982. — С. 84—89.

3. Паперный, З.С. «Вопреки всем правилам...» Пьесы и водевили Чехова. — М., 1982. — С. 88.

4. Катаев, В.Б. Литературные связи Чехова. — М., 1989. — С. 144—145, 146.

5. Паперный, З.С. «Вопреки всем правилам...» Пьесы и водевили Чехова. — М., 1982. — С. 83.

6. Долженков, П.Н. Чехов и позитивизм. 2-изд. — М., 2003. — С. 19—61.

7. Катаев, В.Б. Проза Чехова: проблемы интерпретации. — М., 1979. — С. 37—39.

8. Там же. — С. 128.

9. Там же. — С. 144.

10. Там же. — С. 117.

11. Там же. — С. 138.

12. Лосский, Н.О. Мир как органическая целостность // Лосский Н.О. Избранное. — М., 1991. — С. 378.

13. Лосский, Н.О. Избранное. — М., 1991. — С. 247.

14. Бергсон, А. Творческая эволюция. — М., 2004. — С. 64.

15. Отметим, что и здесь Чехов указывает на бесстрастие как на необходимый компонент познания («мало хладнокровия»).

16. Сенелик, Лоуренс. Оффенбах и Чехов, или La belle Елена // Театр. — М., 1991. — № 1. — С. 91—100.