В своей статье «Миф об Эдипе в романе И.А. Гончарова «Обыкновенная история»» я стремился показать, что «Обыкновенная история» — это мифологический роман, в котором действие древнего мифа разворачивается в современности1.
А можно ли «Обломова» и «Обрыв» назвать мифологическими романами? Этот вопрос мы и рассмотрим в этой статье.
Начнем с «Обломова». В этом романе упоминаются Пигмалион и Галатея, и исследователи Гончарова давно уже отметили параллели, существующие между мифом и содержанием произведения: Пигмалион создает скульптуру прекрасной Галатеи и влюбляется в нее — Ольга Ильинская, образно говоря, «лепит» нового Обломова и влюбляется в него. Но этот миф не охватывает все главное в происходящем в романе, вся последняя часть «Обломова» с историей Пигмалиона никак не соотносится.
Е.Н. Строгонова пишет, что «Ольга, по сути, является агентом Штольца, вдохновившим ее на переделку Обломова», и утверждает: «Истинно пигмалионовскую функцию в романе выполняет Штольц»2. Но по отношению к главному герою романа для того, чтобы возникла соотнесенность с мифом, Штольц должен был влюбиться в Илью Ильича. Разумеется, это абсурд.
Параллели к мифу и не вносят какие-либо смыслы в содержание романы, важные для понимания произведения, как это происходит в случае с «Обыкновенной истории» и, как мы увидим ниже, «Обрывом».
Таким образом, мы не можем назвать «Обломова» мифологическим романом, так же, как мы это сделали по отношению к «Обыкновенной истории».
Перейдем к «Обрыву». Уже давно исследователи романа обратили внимание на то, что в этом произведении Гончарова есть параллели и отсылки к библейскому мифу о грехопадении.
Напомню эти параллели и отсылки. Когда Вера в первый раз видит Марка Волохова, он сидит на плетне и протягивает ей яблоко, а затем следует падение этой героини. «И будем как боги!» — говорит Вере Волохов, повторяя слова библейского змея-искусителя и искушая ее новым учением. Фамилия главного ге-роя — Райский, одно из мест действия романа, Малиновка, названа эдемом, все это отсылает нас к мифу.
А.А. Бельская утверждает: «В центре библейского мифа находится яблоко — символ любовного плода, сексуального блаженства, чувственного наслаждения. Символика яблока в романе сходная...»3. Мы отметим, что яблоко, связано прежде всего с образом Веры. Например, она говорит Райскому о себе: «красота (ее красота. — П.Д.): так что же? Разве это яблоки, которые висят через забор и которые может рвать каждый прохожий?» (VII, 346)4. А в конце первой встрече Марка с Верой гончаровский нигилист, имея ее в виду, восклицает: «Вот если б это яблоко украсть!» Яблоко в романе становится лейтмотивом, оно упоминается 27 раз и постоянно отсылает нас к библейскому мифу.
Добавлю также, что Райский уподобляет Веру после ее падения лилии: ««Это — лилия! Где прежняя Вера? Которая лучше: та или эта?» — думал он, протягивая ей в умилении руки» (VII, 711), — пишет Гончаров. Это уподобление, встречающееся в романе несколько раз, тоже отсылает нас к библейскому мифу, так как, согласно христианской легенде, белая лилия выросла из слёз Евы, изгнанной из рая.
И мотив змеи, наличие которого в романе уже давно отметили исследователи «Обрыва», постоянно заставляет читателя вспомнить древний миф.
Таким образом, Гончаров в своем произведении не только проводит параллели к библейскому мифу, но и постоянно стремится напомнить читателям о нем.
В чем смысл постоянных отсылок к мифу?
А.Т. Малиновская пишет: «В структуре романа И. Гончарова «Обрыв» ведущее место принадлежит интерпретации мифа»5. Но в чем именно заключается интерпретация мифа в романе, никто из исследователей так и не сказал. Мы попытаемся это сделать.
Прежде всего отметим, что в своем романе Гончаров стремится к масштабным обобщениям. В конце «Обрыва» говорится о том, что Райского «горячо звали к себе — его три фигуры: его Вера, его Марфинька, бабушка. А за ними стояла и сильнее их влекла его к себе — еще другая, исполинская фигура, другая великая «бабушка» — Россия» (VII, 772). Писатель утверждал по поводу Татьяны Марковны, что в его старухе, «как отражается солнце в капле воды», отразилась «старая, консервативная русская жизнь»6. Писатель в своей статье указывает и на то, что история Веры не есть лишь ее частная судьба, он пишет: «Пала не Вера, не личность, пала русская девушка, русская женщина, — жертвой в борьбе старой жизни с новою»7. Мы должны осмыслить обобщения, сделанные писателем.
По поводу своих романов Гончаров писал: «Все они связаны одною общею нитью, одною последовательною идеею — перехода от одной эпохи русской жизни, которую я переживал, к другой — и отражением их явлений в моих изображениях, портретах, сценах, мелких явлениях и т. д.»8. Эти эпохи русской жизни, согласно писателю, — это эпоха Сна и приходящая ей на смену эпоха Пробуждения. Во многом эпоха Пробуждения для Гончарова — это собственно начало жизни.
И в «Обрыве» старая жизнь ассоциируется не только со сном, но и с отсутствием жизни. О соседнем с Малиновкой городе говорится: «Это не город, а кладбище, как все эти города. Он не то умер, не то уснул или задумался. Растворенные окна зияли, как разверстые, но не говорящие уста; нет дыхания, не бьется пульс. Куда же убежала жизнь?» (VII, 182).
В романе постоянен мотив начала жизни, пробуждения к жизни.
Райский жаждет пробудить к жизни «мраморную статую» Беловодову: «Какие усилия напрягал он, чтоб... сладить с кузиной, сколько ума, игры воображения, труда положил он, чтоб пробудить в ней огонь, жизнь, страсть» (VII, 109), — пишет Гончаров. Затем Райский пытается пробудить к жизни и Марфеньку.
К новой жизни зовет Марк Веру, свою роль по отношению к ней он определяет так: «вспрыснуть живой водой (то есть оживить. — П.Д.) мозги» (VII, 525).
А о городе Райский говорит Козлову: «Будем же делать и мы, чтоб разбудить это (он указал вокруг на спящие улицы, сады и дома). Будем превращать эти обширные кладбища в жилые места, встряхивать спящие умы от застоя!» (VII, 210). А судя по словам Гончарова о Борисе Павловиче: «У него не ставало терпения купаться в этой возне, суете, в черновой работе, терпеливо и мучительно укладывать силы в приготовление к тому праздничному моменту, когда человечество почувствует, что оно готово, что достигло своего апогея, когда настал бы и понесся в вечность, как река, один безошибочный, на вечные времена установившийся поток жизни» (VII, 304), — мы можем полагать, что, по мнению писателя, и все человечество не живет еще полноценной жизнью.
И в начале новой эпохи, то есть собственно жизни, лежит, по Гончарову, появление нового зла — нигилизма. Его представителем в романе является Марк Волохов. Упоминается в нем и Фейербах, учение которого стало философской основой для нигилизма. Упоминается и Прудон — социалист и один из основоположников анархизма.
Для нас важно отметить, что в нигилистической идеологии Гончарова в романе интересуют почти исключительно взгляды революционеров на любовь и брак, то есть то, что необходимо для сюжета грехопадения Веры. Все остальное в революционном учении либо вскользь упоминается, либо вовсе опускается.
Современники упрекали писателя за то, что образ Марка — это карикатура на молодое поколение. А вот что Гончаров писал о своем герое: «Волохов — не социалист, не доктринер, не демократ. Он радикал и кандидат в демагоги»9. Согласно писателю, Марк не социалист, он явление более масштабное.
Обратим внимание на то, что в основе концепции Волохова «любовь на срок» лежит представление о человеке как о животном. Он говорит Вере: «А вы — не животное? дух, ангел — бессмертное создание?» (VII, 529) А автор романа пишет: «Он (Марк. — П.Д.), во имя истины, развенчал человека в один животный организм, отнявши у него другую, не животную сторону. В чувствах видел только ряд кратковременных встреч и грубых наслаждений, обнажая их даже от всяких иллюзий, составляющих роскошь человека, в которой отказано животному» (VII, 659).
XIX век стал веком бурного развития науки и техники. В ту эпоху на место семейного священника приходит семейный врач, большинство людей свято верит в прогресс, науку, в ее способность разрешить едва ли не все проблемы человечества. Г.Т. Бокль, например, полагал, что прогресс человечества есть прогресс знаний.
А согласно науке того времени, человек — это животное, высшее животное, возникшее на Земле вследствие эволюции живых организмов. Зоолог В.А. Вагнер так писал о современной ему эпохе: «Дарвин впервые высказал научно обоснованную мысль, что зверь в человеке есть и что этот зверь составляет рудимент (курсив авторский. — П.Д.) его отдаленной истории, с которым вела ожесточенную борьбу его культура. Взгляд этот вскоре сделался общим достоянием»10. По общему мнению того времени, «зверя в человеке составляют его инстинкты, чуждые его разумной духовной природе»11. Нередко полагали, что инстинкт «глубоко заложен в человеческой природе, всегда готовый вырваться наружу и сказаться так, как сказывается зверь, а не человек»12, опасность этого увеличивается за счет того, что животное начало в человеке «несравненно могущественнее, ибо оно неизмеримо старше», а биология учит нас, что «старые признаки устойчивее новообразованных»13.
Разумеется, если человек — животное, то никакой любви не существует, есть лишь половой инстинкт. Любовь есть ненормальное раздражение нервной системы, психическое отклонение, которого «здоровое животное» должно избегать. Например, французские писатели-натуралисты (Золя, Гонкуры) воспринимали «историю любви» как «историю болезни».
В отличие от тургеневского Базарова, нигилист Гончарова прямо любовь не отрицает, но из того, что он говорит, это отрицание следует. Волохов является носителем зла намного более масштабного, нежели узко взятое нигилистическое учение. В нем воплотился дух современной Гончарову эпохи, точнее, позитивистский пласт культуры XIX века.
В начале истории человечества, согласно Библии, происходит познание добра и зла.
В «Обрыве» Райский, призывая Софью Беловодову начать жить, говорит: «Вы черпнете познания добра и зла (здесь и далее курсив в цитатах наш. — П.Д.), упьетесь счастьем и потом задумаетесь на всю жизнь, — не этой красивой, но сонной задумчивостью» (VII, 104). Для центрального героя романа начало жизни связано прежде всего с познанием добра и зла.
Учение нигилистов в «Обрыве» названо ложью, и в своей статье Гончаров писал: «представителем новой лжи являются Волоховы!»14 А Райский говорит: «Ложь — это одно из проклятий сатаны, брошенное в мир» (VII, 541). Так учение Марка, которым он искушает Веру, связывается с дьяволом, что опять же заставляет нас вспомнить миф о грехопадении.
Вера прикоснулась к новому злу, она не только слушала Марка, но и читала «социалистов и материалистов». И на время она отчасти увлеклась новыми учениями. Вера говорит Марку: «Вы поддавались моему... влиянию... И я тоже поддавалась вашему: ума, смелости, захватила было несколько... софизмов...» (VII, 611). Расплатой за это стало грехопадение.
Г.А. Пучкова пишет о мотиве искушения в романе как о центральном и отмечает: «Кузен Веры не раз выступает в роли искусителя и по отношению к своим родственницам (Софье Беловодовой, Вере, Марфеньки)»15. Но ведь главное искушение в романе — это искушение Веры Марком, искушение новым злом.
В «Обрыве» происходит познание Верой нового зла, после чего следует ее падение. И Гончаров пишет, говоря о Вере и ее контактах с нигилизмом: «И горько заплатила она за самовольное вкушение от этого древа познания зла!»16
Татьяна Марковна говорит своей внучке: «Ты горда, Вера! <...> Не Бог вложил в тебя эту гордость!» (VII, 493—494). В романе не раз о Вере говорится «гордая», и о своем падении она сказала: «не устояла в своей гордости!» (VII, 680). И именно гордость не дает ей некоторое время, как сказано в романе, «протянуть руки к людям», прежде всего к Бабушке, и Вера жаждет смирения в противовес своей гордости. О ней в романе сказано: «она шла искать помощи, с поникшей головой, с обузданной гордостью» (VII, 705). Только обуздав свою гордость, героиня Гончарова смогла обратиться к людям за столь необходимой ей помощью.
Итак, не Бог вложил в Веру ее гордость. Гордыня — один из смертных грехов. Сатана, согласно обычной трактовке, именно возгордившись, пожелал стать равным Богу и восстал против Творца. Искушая Еву, змей, говоря «будете, как боги», апеллирует именно к ее гордости.
На наш взгляд, гордыня нигилистов, по мнению Гончарова, заключалась в их жажде переделать весь мир по своему усмотрению и в уверенности в том, что им это по силам. Так, проповедуя нигилизм, Волохов апеллировал к гордости Веры. В результате, как и библейская Ева, героиня Гончарова «пала».
Отметим, что и в «Обломове» свою неудачу в деле воскресения Ильи Ильича Ильинская осознает как наказание за гордость, она говорит: «За гордость, <...> я наказана, я слишком понадеялась на свои силы — вот в чем я ошиблась» (IV, 368).
Таким образом, в романе выстраивается смысловой ряд: начало новой жизни, что ассоциируется с началом собственно жизни, появление нового зла, познание девушкой этого зла и — грехопадение. Этот ряд параллелен библейскому мифу.
На этом анализ «Обрыва» мы не закончим.
Исследователи романа давно уже отметили, что в нем есть отсылки к различным периодам истории человечества. Например, В.А. Недзвецкий пишет: «Галерея типологических образов любви не ограничена в «Обрыве» задачей «исчерпать... почти все образы страстей». Они образуют в романе глубоко продуманный ряд, не только параллельный основным периодам человеческой истории, но и представляющий их».
Мы добавим, что и фамилии упоминаемых в романе деятелей искусства и мыслителей тоже выстраиваются в хронологический ряд, заставляющий вспомнить исторические этапы существования человечества.
Теперь обратим внимание на то, что в «Обрыве» говорится о падении не только Веры.
В «эскизе» Райского «падает» Наташа. О ней говорится: она «не знала, не подозревала, какой змей гнездился в нем (Райском. — П.Д.) рядом с любовью. С той минуты, как она полюбила, в глазах и улыбке ее засветился тихий рай: он светился два года и светился еще теперь из ее умирающих глаз» (VII, 121). В описании любви и падения Наташи присутствуют слова «рай», «змей», и они отсылают нас опять же к мифу о грехопадении. На символическом уровне в этой истории соприкоснулись хронологически старая эпоха (сентиментализм) и новая эпоха (романтизм). Итогом этого соприкосновения эпох стало падение девушки.
«Пала» в свое время и Татьяна Марковна. По словам Гончарова, в образе Бабушки им отражена «старая, консервативная русская жизнь».
Ее молодость и роман с Ватутиным пришлись на конец XVIII века. А с середины XVIII столетия начинает развиваться новая эпоха в истории России — эпоха русского Просвещения. В романе 7 раз упоминается Вольтер — один из ярких представителей французского Просвещения. «Безбожник Вольтер», резко критиковавший христианство, для верующего Гончарова — это зло, новое зло, появившееся в новую эпоху. В тексте «Обрыва» есть и слово, обозначающее это зло — «вольнодумство». Падение Бабушки пришлось на время соприкосновения двух эпох: «старой, консервативной русской жизни» и новой эпохи Просвещения.
Трагически переживая падение Веры, Татьяна Марковна произносит: «Мой грех». Как можно понять ее слова?
В своей истории падения бабушка ассоциируется с Евой, а от этого библейского персонажа исходит первородный грех, который наследуют все люди. Так и грех Татьяны Марковны, Евы на символическом уровне, на наш взгляд, переходит к ее внучке. Подчеркнем, что мы говорим о символическом уровне романа Гончарова.
Таким образом, в трех историях падений (Веры, Наташи, Татьяны Марковны) есть совпадения: контакт двух исторических эпох (старой и новой), новое зло, порожденное новой эпохой, и грехопадение девушки.
Что могут означать эти совпадения?
В письме А.Ф. Кони Гончаров писал: «Эпохи, — переход от язычества к христианству, от темноты варварства к Возрождению (когда казалось все потухало и погибало) — представляет некоторую аналогию с современным»17. Согласно писателю, разные исторические эпохи имеют аналогию между собой. В чем заключается эта аналогия?
На наш взгляд, эпохи похожи друг на друга в том, что они — это начало новой жизни, после того как старая жизнь умерла, ассоциирующееся с началом жизни вообще, и в начале новой жизни лежит появление нового зла, происходит познание этого зла и в итоге — грехопадение, после которого начинается новая жизнь. Так живет человечество, такова, как мы полагаем, историческая концепция Гончарова. И писатель уверен, что это не его выдумка, а мудрость человечества (а может быть и мудрость Бога), запечатленная в библейском мифе.
Конечно, в этой концепции грехопадение — более всего символ, символ, подразумевающий не только падение женщины, но и совершение других грехов в результате соприкосновения с новым злом.
Таким образом, «Обрыв» может быть назван мифологическим романом, в котором действие библейского мифа разворачивается в современности.
Примечания
1. Долженков П.Н. Миф об Эдипе в романе И.А. Гончарова «Обыкновенная история»» // Материалы VI Международной научной конференции, посвящённой 205-летию со дня рождения И.А. Гончарова: Сборник статей русских и зарубежных авторов / Сост.: И.В. Смирнова, А.В. Лобкарёва, Е.Б. Клевогина, И.О. Маршалова. — Ульяновск: Издательство «Корпорация технологий продвижения», 2017. — С. 7—13.
2. Строганова Е.Н. Миф о Пигмалионе в романной трилогии И.А. Гончарова // И.А. Гончаров: Материалы международной научной конференции. Сборник статей. — Ульяновск, 2008. — С. 216.
3. Бельская А.А. Демонизация образа главной героини романа И.А. Гончарова «Обрыв» // Учен. зап. Орлов. гос. ун-та. Сер.: Гуманит. и социал. науки. — Орел, 2010. — № 3, ч. 2. — С. 89.
4. Здесь и далее художественные произведения Гончарова цитируются по изд.: Гончаров И.А. Полн. собр. соч. и писем: в 20 т. — СПб.: Наука, 1997—... В скобках указывается номер тома (римской цифрой) и страница.
5. Малиновский А.Т. Миф как жанр в романе И.А. Гончарова «Обрыв» // Литературные жанры: теоретические и историко-литературные аспекты изучения. — М., 2008. — С. 120.
6. Гончаров И.А. Собр. соч.: в 8 т. — М., 1980. — Т. 8. — С. 125.
7. Там же. — С. 131.
8. Там же. — С. 107.
9. Там же. — С. 128.
10. Вагнер В.А. Биологические теории и вопросы жизни. — СПб., 1910. — С. 134.
11. Там же. — С. 151.
12. Вагнер В.А. Возникновение и развитие психических способностей. — Л., 1925. — С. 72.
13. Вагнер В.А. Биологические теории и вопросы жизни. — СПб., 1910. — С. 81.
14. Гончаров И.А. Собр. соч.: в 8 т. — М., 1980. — Т. 8. — С. 128.
15. Пучкова Г.А. Библейский мотив грехопадения-искупления в романе И.А. Гончарова «Обрыв» // Православие в контексте отечественной и мировой литературы. — Арзамас, 2006. — С. 301.
16. Гончаров И.А. Собр. соч.: в 8 т. — М., 1980. — Т. 8. — С. 131.
17. Письма И.А. Гончарова к А.Ф. Кони / Публ. Мельника В.И. // Гончаровские чтения, 1994. — Ульяновск, 1995. — С. 43.
| Предыдущая страница | К оглавлению | Следующая страница |