В своем небольшом рассказе Гаршин ставит одни из важнейших вопросов человеческой жизни. Анализ литературных связей «Ночи»1 позволит выявить то главное, ради чего писатель создавал свое произведение.
Определенное сходство мыслей и эмоций, владеющих Алексеем Петровичем и Анной Карениной в день самоубийства, отметил Г.В. Иванов. Он пишет: «Анна (как и Алексей Петрович. — П.Д.) <...> перед тем, как свести счеты с жизнью, думает об окружающей ее «грязи» и «лжи», тайной, скрытой и явной ненависти людей друг к другу, обмане «самих себя», «кривлянии» и «изуродованности людей»»2.
К наблюдениям Г.В. Иванова мы можем сделать добавления.
«Все неправда, все ложь, все обман, все зло»3, — восклицает Анна: «...Все ложь, все обман...»4 — вторит ей Алексей Петрович.
Обоих персонажей авторы представляют читателю как запутавшихся в жизни людей. У гаршинского героя тоже был свой роман, вспоминая который, он восклицает: «Нечего сказать, поиграли в чувство довольно. <...> Мученья сколько было! И когда счастье пришло, оно оказалось вовсе не счастьем...» (109). Любовь-мучение, в которой достижение чаемого не приносит счастье для обоих, — так можно охарактеризовать и историю любви Карениной. «Прощайте, люди! Прощайте, кровожадные, кривляющиеся обезьяны!» (106) — пишет Алексей Петрович. «...Борьба за существование и ненависть — одно, что связывает людей» (IX, 357), — думает в последний день своей жизни толстовская героиня, тоже во многом уравнивая людей с животными.
Алексея Петровича спасают удары колокола, заставившие его вспомнить детство, а вместе с ним — «общую людям правду, которая есть в мире» (113). Анна тоже слышит колокол, но ее реакция прямо противоположна: «Зачем эти церкви, этот звон и эта ложь? (Алексей Петрович восклицает: «Зачем колокол?» — П.Д.) Только для того, чтобы скрыть, что мы ненавидим друг друга. <...>. Вот это правда!» (IX, 356). Но когда Каренина непосредственно перед самоубийством непроизвольно перекрестилась, привычный жест крестного знамения вызвал в ее душе ряд именно детских воспоминаний — «и жизнь предстала ей на мгновение со всеми светлыми прошедшими радостями» (IX, 364). Но было уже поздно.
Есть сходства и в описании самой смерти персонажей. Толстой, изображая душевные метания своей героини, не раз использует метафору «мрака», и о последнем мгновении жизни Анны пишет: «И свеча, при которой она читала исполненную тревог, обманов, горя и зла книгу, вспыхнула более ярким, чем когда-нибудь, светом, осветила ей все то, что прежде было во мраке, затрещала, стала меркнуть и навсегда потухла» (IX, 364). Действие рассказа Гаршина происходит во мраке ночи, и в последней решающей части произведения «низкая лампа с непрозрачным абажуром» не может его победить. А в момент смерти Алексей Петрович видит: «Солнце ослепительно вспыхнуло, осветило весь мир и исчезло» (114). Понятно, что образ солнца имеет (как и образ свечи у Толстого) символическое значение: он ассоциируется с «общей людям правдой», осветившей душу гаршинского героя. В финале рассказа мрак «побежден»: серый свет начинающегося дня вливается в комнату.
В чем смысл отсылок к образу Анны в гаршинской «Ночи»?
Решение покончить с собой стало итогом неудовлетворенности Алексея Петровича всей прежней жизнью, основанной на служении своему «я», по словам персонажа, «скверному божку, уродцу с огромным брюхом». Собственный эгоизм и эгоцентризм стали причиной трагедии.
Точно так же самоубийство толстовской героини не было вызвано конкретными происшествиями, оно стало закономерным итогом эволюции ее любовной страсти, продолжавшейся длительное время. Полюбив, Анна вступила в борьбу за свое личное счастье. А начав борьбу, она вынуждена была принять условия «борьбы за существование», отбросив чувство сострадания и принося все большие жертвы ради достижения своей цели. В итоге ее любовь, как она сама осознает, «все делается страстнее и себялюбивее» и парадоксально вдруг превращается в ненависть, когда сосредоточивается на самой себе. «Почему Анна гибнет? <...> Это была трагедия себялюбия, которое сжимает весь круг жизни до навязчивой, граничащей с безумием точки собственного «я»»5 — пишет Э. Бабаев.
Точно так же для Алексея Петровича мир сужается до крошечного замкнутого круга.
Делая отсылки к образу Анны, Гаршин хотел подчеркнуть, сделать для читателя более явной «парадоксальную логику индивидуализма: жизнь, отданная на служение своему я, приводит человека к жажде истребить это я»6.
В своем рассказе Гаршин делает отсылки и к образу Левина.
Анна Каренина заканчивает жизнь самоубийством, а Левин, испытывавший искушение самоубийством, остается жить. Не убивает себя и Алексей Петрович.
В отличие от Анны, Левин, запутавшийся в важнейших вопросах жизни, всегда думал не только о себе и своем счастье. Все слишком личное он считал «греховным», эгоистичным и недостойным мыслящего человека. В итоге своих исканий Левин открывает «закон добра», связавший его с миллионами людей, «живших века тому назад и живущих теперь», согласных в одном: «для чего надо жить и что хорошо» (IX, 393). И владевшее им мучительное чувство одиночества и искушение самоубийством исчезают как по волшебству.
Алексея Петровича спасает от самоубийства то, что он, преодолевая эгоизм, вспоминает о горе и страданиях людей, «перед которыми все его мучения в одиночку ничего не значили» (113), и родившаяся в нем жажда «идти туда, в это горе, взять на свою долю часть его» (113). Гаршин идет дальше Толстого — и Алексей Петрович приходит к выводу: «Нужно «отвергнуть себя», убить свое «я», бросить на дорогу...» (113).
У обоих персонажей жизнь для себя, эгоизм, ассоциируется с «брюхом». Митюха «только брюхо набивает», говорит Федор Левину, и этот образ толстовский персонаж будет использовать в своих дальнейших рассуждениях. Алексей Петрович говорит о своем эгоистичном «я» как об уродце «с огромном брюхом», требующем себе все новой пищи.
Оба персонажа вспоминают детство, и для обоих оно тот период жизни, когда они жили так, как и должно жить человеку. «...Нужно любить. И так любить (ближнего. — П.Д.), как любят дети» (112), — восклицает Алексей Петрович и, осмысляя слова Христа: «Если не обратитесь и не будете как дети...» — приходит к духовному воскрешению. Для Левина «первое детство» — это время, когда он верил в Бога так, как верили «девяносто девять сотых русского народа». Для него это то время, когда ему сказали, что «надо любить ближнего», и он «радостно поверил», потому что эта любовь и так переполняла его душу. Свою последующую жизнь Левин воспринимает как смену детских и юношеских верований на убеждения, которые не дают ответа на вопрос, как жить.
Левин противопоставляет разум жизни души, которая дает знание того, как следует жить. И это знание «не может быть объяснено разумом — оно вне его» (IX, 393). (Предпочтение «ума сердца» «уму ума» — одно из важнейших положений мировоззрения Толстого.)
Схожее противопоставление есть и в рассказе Гаршина: не способному выбраться из лабиринта бесконечных сомнений и обманывающему самого себя рассудку непрямо противопоставляется «полусознательная жизнь», которой Алексей Петрович жил в детстве, когда «красное так и было красное», когда «если любил кого-нибудь, то знал, что любишь; в этом не было сомнений» (109).
Итак, в первой части своего рассказа Гаршин проводит литературные параллели к образу Анны, а во второй части — к образу Левина.
Для того чтобы понять то новое, что стремился сказать Гаршин в своем произведении, следует обратить внимание на то, что в рассказе есть и отсылки к творчеству Достоевского.
«Кривляние», обман самого себя, игра перед самим собой перед тем, как убить себя («я ломаюсь, как актер, даже теперь»), а также письмо, в котором идейно обосновывается самоубийство, — все это заставляет вспомнить образ Ипполита Терентьева из романа «Идиот». Но не это частичное сходство главное.
Важнее то, что ряд черт внутренней жизни Алексея Петровича роднит его с образом Подпольного человека. Продемонстрируем это.
Игру перед самим собой и обман самого себя («он <...> лгал <...> худшей в мире ложью, ложью самому себе» (100)) мы уже отметили. Добавим только, что Алексей Петрович наговаривает сам на себя, выставляя себя хуже, чем он есть на самом деле («я банкрот, злостный, заведомый» и т. д.), и гордится этим. Подпольный человек тоже порой наговаривает на самого себя и, в частности, пишет: «...Я очень хорошо понимаю, как иногда можно единственно из одного тщеславия наклепать на себя целые преступления, и даже очень хорошо постигаю, какого рода может быть это тщеславие»7. Как и Подпольный человек, Алексей Петрович играет не только перед самим собой, но и перед другими: «Сделай из себя для других не то, что ты есть, и будет тебе хорошо» (101), — говорит ему «внутренний голос».
Оба персонажа свои речи, во время которых они играли перед самими собой (а Подпольный человек и перед Лизой) и в которые в глубине души они сами не верили, называют одинаково, используя знаменитое выражение из романа Гончарова «Обломов», «жалкими словами» и оба чувствуют, что их «жалкие слова» излишне литературны: «точно по книжке» (Подпольный человек), «голос его души <...> бичевал его <...> даже красивыми фразами» (100) (так пишет об Алексее Петровиче Гаршин).
Наговаривая на самого себя и тем самым унижая себя, гаршинский герой чувствует какое-то «странное наслаждение». Испытывать наслаждение в собственном страдании и унижении — парадоксальная особенность психики, характерная для героев Достоевского, и именно Подпольный человек достаточно подробно о ней говорит.
Объединяет обоих персонажей и мотив «деланной злобы». «Смягчалась накипевшая деланная злоба...» (113) — пишет Гаршин о своем герое. А Подпольный человек не раз говорит о своей злости на себя, людей и жизнь в целом, но в то же время он вынужден признать: «...Постыдно сознавал в себе, что я не только не злой, но даже и не озлобленный человек» (V, 100).
Как Подпольный человек понимает: «...Вовсе не подполье лучше, а что-то другое, совсем другое, которое я жажду, но которое никак не найду!» (V, 121) — так и Алексей Петрович в глубине души чувствует, что самоуничтожение не тот исход, к которому он должен прийти.
Главное же, как мы полагаем, совпадение между этими персонажами заключается в частичной утрате ощущения собственного «я». «Он дошел до такого состояния, что уже не мог сказать о себе: я сам. В его душе говорили какие-то голоса: говорили они разное, и какой из этих голосов принадлежал ему, его «я», он не мог понять» (100). Бесконечная ложь самому себе, бесконечные сомнения привели к тому, что Алексей Петрович не уверен в собственных чувствах и мыслях: «Думаешь ли ты на самом деле то, что теперь думаешь?» — задается он внешне нелепым вопросом.
Приходит к утрате (до определенной степени) ощущения своего «я» и Подпольный человек. Он жаждет «иметь в себе хоть одно свойство», в котором он бы «и сам был уверен». Слава «лентяя» для него — «это званье и назначение, это карьера-с», поскольку: «Значит, положительно определен, значит, есть что сказать обо мне» (V, 109).
Достоевский не выводит на первый план эту особенность психики своего героя, а для Гаршина она, пожалуй, является одной из главных в Алексее Петровиче. Мысль писателя заключается в том, что эгоист, поклоняющийся своему «я», неизбежно придет к разрушению этого «я», к утрате ощущения себя как личности, а в итоге — к самоуничтожению.
Спасение личности Гаршин видит в отказе от своего «я», в растворении его в братской любви к ближним, в христианском служении страдающим, «униженным и оскорбленным». В этом он совпадает с Достоевским, но совпадает не вполне.
Достоевский осознает, что в проповедуемом им идеалах братского единения людей, самопожертвования собой ради других многие увидят призыв к обезличиванию человека. Отвечая на возможные упреки, в «Зимних заметках о летних впечатлениях» он пишет: «Поймите меня: самовольное, совершенно сознательное и никем не принужденное самопожертвование всего себя в пользу всех есть, по-моему, признак высочайшего развития личности, высочайшего ее могущества, высочайшей свободы собственной воли. Добровольно положить свой живот за всех, пойти за всех на крест, можно только сделать при самом сильном развитии личности» (V, 79). Так решает проблему Достоевский.
Несколько иным путем идет Гаршин. Он стремится доказать, что именно служение своему «я» неизбежно приведет к уничтожению этого «я» как в психическом отношении (в пределе — к распаду личности), так и в физическом (самоубийство). Единственное спасение личности от разрушения заключается в отказе от своего «я», в растворении его в христианском служении людям. В своем рассказе Гаршин трактует одни из важнейших вопросов человеческой жизни.
Литературные связи «Ночи» не ограничиваются предшествовавшей ей литературой.
Мировоззрение Гаршина трагично и отчасти пессимистично, что, в частности, сказалось и на финале рассказа «Ночь».
В конце этого произведения гаршинский герой приходит к духовному открытию общечеловеческой значимости, он душевно воскресает, готов идти к людям и любить их — но сердце Алексея Петровича не выдерживает наплыва пламенного восторга и разрывается. Возрождение души героя оказалось безрезультатным и для него и для окружающей жизни, а то, что он смог постичь, умерло вместе с ним. Рассказ «Ночь» был закончен в феврале 1880 года в самом начале 80-х годов, эпохи безвременья. В эту трагическую эпоху Толстой создал «Смерть Ивана Ильича». Сходство с гаршинским произведением заключается в том, что воскрешение души Ивана Ильича происходит непосредственно перед смертью, и его воскрешение тоже не имело никаких последствий ни для его собственной жизни, ни для окружающей жизни. Перед смертью в душе Ивана Ильича шла напряженнейшая духовная деятельность, но ее результаты, его прозрения остались неведомы для других. В последние часы жизни Ивана Ильича окружающие слышали лишь клокотание и хрипение, исходившие из его груди.
В целом «Смерть Ивана Ильича» не трагична. Для Толстого главное то, что его герой смог возродиться и указать тем самым путь возрождения для всех людей. Но в финале этого произведения несомненно звучат трагические ноты.
Финал «Рождественской сказки» совпадет с концовкой «Ночи» в следующем: Правда с большой буквы, то есть учение Христа (в «Ночи» слова об «общей, людям правде», как и прозрение Алексея Петровича в целом, тоже связаны с Евангелием), входит в душу ребенка и наполняет ее блаженством (у Гаршина восторгом), но сердце Сережи, как и Алексея Петровича, не выдерживает и разрывается. Объединяют оба произведения также тема детства и религиозная тематика.
Творчество Салтыкова-Щедрина наиболее трагично в 80-е годы. В этот период трагизм мироощущения писателя усиливался и обострялся не только общественно-политической атмосферой эпохи безвременья (самый жестокий удар — закрытие «Отечественных записок»), но и тяжелой болезнью, и неблагополучной семейной жизнью.
Трагизм и определенная пессимистичность «Рождественской сказки» вполне раскрываются только в контексте всего сборника «Сказок», так как он завершается именно этим рассказом.
В конце сказки «Пропала совесть» сбывается мечта совести: «Отыскал мещанишка маленькое русское дитя, растворил его сердце чистое и схоронил в нем совесть». «И будет маленькое дитя большим человеком, и будет в нем большая совесть. И исчезнут тогда все неправды, коварства и насилия, потому что совесть будет не робкая и захочет распоряжаться всем сама»8, — так мечтает повествователь.
Поскольку писатель напрямую связывает усвоение учения Христа с пробуждением в ребенке совести, то в судьбе Сережи Русланцева мы должны видеть конечный итог реализации мечты повествователя сборника «Сказок».
В конце сказки «Ворон-челобитчик» старый Коршун говорит о том, что каждый живет по своей личной правде, и проповедует: «Но придет время <...> Объявится настоящая, единая и для всех обязательная Правда; придет и весь мир осияет. И будем мы жить все вкупе и влюбе» (XVI (I), 218). Слова Коршуна — заветная мечта в сборнике Салтыкова-Щедрина.
«Много столетий назад <...> пришла в мир Правда» (XVI (I), 218), — констатируется в самом начале «Рождественской сказки». Но выясняется, что, несмотря на то, что чаемая Христова Правда давно уже пришла в мир, люди, за редчайшими исключениями, по-прежнему живут каждый по своей личной правде. Надежда не сбылась.
Слова Правды запали в душу ребенка, и страстно возжелал Сережа жить, как заповедовал Христос, но детское сердце не выдержало и разорвалось. Его гибель как бы подтверждает слова старого Коршуна о Правде: «...Вместить ее птице (то есть человеку. — П.Д.) не под силу» (XVI (I), 218).
Итак, в «Рождественской сказке» сбывается самое заветное в сборнике «Сказок», с чем связывались главные надежды повествователя и персонажей, но мальчик умирает. Поэтому финал рассказа воспринимается как трагический и достаточно пессимистический.
Объединяет два рассказа и тема детства, которая по-разному решается Гаршиным и Салтыковым-Щедриным.
В рассказе «Ночь» детская душа предстает как естественный и прирожденный источник любви и человечности. Воскрешение души во многом и есть возвращение к себе такому, каким был в детстве.
Так обстоит дело в гаршинском рассказе. У Салтыкова-Щедрина все сложнее. Детская душа готова сочувствовать и сострадать, но одновременно это душа, пребывающая в неведении добра и зла. «Нет у них мерила ни для оценки поступков, ни для различения добра от зла» (XVII, 79), — пишет о детях Салтыков-Щедрин в «Пошехонской старине». Не имея нравственного ориентира, дети очень быстро и легко усваивают нравы и понятия окружающих и становятся такими же обывателями, как и их близкие.
Детская душа для сатирика не оказывается самодостаточной. Идеал для него — детская непосредственность и чистота души в соединении с нравственным учением, дающем ребенку ориентиры для различения добра и зла.
Более того, Правда с большой буквы отличается от маленьких личных правд тем, что заставляет человека действовать. «Ежели кто <...> правду вместил, тот и выполнить ее должен» (XVI (I), 218), — говорит старый Коршун в сказке «Ворон-челобитчик». И Сережа Русланцев захотел именно жить по Правде.
Способность десятилетнего мальчика не только воспринять в свою душу Правду, но и возжаждать жить согласно с ней выглядят как редкое исключение. И это усиливает трагизм и пессимистичность финала произведения Салтыкова.
Объединяет «Ночь» и «Рождественскую сказку» также и то, что в обоих произведениях евангельское учение, «правда», предстает как высший нравственный идеал.
На протяжении всего лишь шести лет в русской литературе было создано три произведения со сходными финалами. В этом сходстве нашло свое отражение трагическое мироощущение людей эпохи безвременья.
Примечания
1. Мы не будем рассматривать отсылки к «Фаусту» Гете, отмеченные еще Г.А. Бялым. См.: Бялый Г. Чехов и русский реализм. — Л., 1981. — С. 329.
2. Иванов Г.В. Четыре этюда (Достоевский, Гаршин, Чехов) // Памяти Григория Абрамович Бялого: К 90-летию со дня рождения. — СПб., 1996. — С. 93.
3. Толстой Л.Н. Собр. соч.: в 22 т. — М., 1978. — Т. IX. — С. 361. Далее Толстой цитируется по этому изданию с указанием в скобках номера тома и стр.
4. Гаршин В.М. Всеволод Гаршин. — М.: «Звонница», 2000. — С. 100. Далее Гаршин цитируется по этому изданию с указанием в скобках номера стр.
5. Бабаев Э.Г. Лев Толстой и его роман «Анна Каренина» // Толстой Л.Н. Анна Каренина. — М., 1985. — С. 17.
6. Бялый Г. Чехов и русский реализм. — Л., 1981. — С. 328.
7. Достоевский Ф.М. ПСС в 30 т. — Л., 1972—1978. — Т. V. — С. 122. Далее Достоевский цитируется по этому изданию с указанием в скобках номера тома и стр.
8. Салтыков-Щедрин М.Е. Собр. соч.: в 20 т. — М.: Художественная литература, 1965—1977. — Т. XVI. Кн. 1. — С. 23. Далее Салтыков-Щедрин цитируется по этому изданию с указанием в скобках номера тома и стр.
| Предыдущая страница | К оглавлению | Следующая страница |