«Существует только человек»: о пьесе А.М. Горького «На дне»

Познакомившись с пьесой А.М. Горького «На дне» в десятом классе, многие из нас до конца своей жизни сохраняют уверенность в том, что все, что говорится в пьесе, вполне понятно и не требует объяснений. А это далеко не так. Возьмем всем известные фразы Сатина: «Существует только человек, все же остальное — дело его рук и его мозга!.. В этом (в человеке. — П.Д.) все начала и концы... Все в человеке, все для человека!» «Существует только человек...» (7, 177)¹ — а все остальное разве не существует, тем более что ранее Сатин высказывался еще более радикальнее: «Ничего нет! Нет городов, нет людей... ничего нет!» (7, 148). В человеке все начала и концы — начало и конец вселенной тоже «в человеке»? «Все в человеке...» — весь мир внутри человека? Может быть, слова Сатина свидетельствуют о том, что его мировоззрение — это солипсизм? По всей видимости, нет, так как если все в человеке, то это все в тоже время и для человека, то есть «все» мыслится одновременно и как существующее внутри человека и как существующее вне его. «Существует только человек», и одновременно есть «все остальное», которое, значит, не существует в том же смысле, что и человек, но тем не менее наделяется каким-то своим бытованием. Представления Сатина о мире и человеке выглядят довольно необычно, и пока ясно только одно: он в очень большой степени размывает границу между человеком и окружающим миром и ставит мир в сильную зависимость от человека.

Все это говорит персонаж пьесы «На дне», а что думает сам Горький? Он вторит Сатину: «Существует только человек, все же прочее есть мнение»², — если понимать это высказывание буквально, то действительность есть всего лишь человеческое представление о ней. «Все в человеке и все для человека — основа веры моей»³. «Содержание души некоего человека... некоей части мира, ибо человек, а может — весь мир»⁴. Мы пока ограничимся приведенными цитатами, подтверждающими сходство идейных позиций Горького и Сатина, и постараемся выяснить, какая же философская система лежала в основе этих взглядов писателя.

Писатель долгое время находился под сильным влиянием эмпириокритицизма, а затем эмпириомонизма А.А. Богданова. Влияние на Горького Богданова в период работы писателя над пьесой «На дне» следует исключить, так как Горький познакомился с русским мыслителем в 1903 г., а главный труд Богданова, «Эмпириомонизм», начал публиковаться в 1904 г. Эмпириокритицизм в его разновидности, созданной Э. Махом, на наш взгляд, стал тем фундаментом, на котором покоились те утверждения Сатина — Горького, которые мы цитировали выше.

В ответах писателя на анкету журнала «Mercure de France» о дальнейшей судьбе религии можно обнаружить почти цитату из Маха: «Ведь сознание наше способно к бесконечному расширению». Мах писал: «пределы нашего Я могут быть настолько расширены, что они в конце концов включают в себе весь мир. Пределы эти не резко ограничены, а остаются довольно неопределенными и могут быть передвинуты по произволу»⁵. Способность человеческого сознания расширяться до границ всего мира объясняет нам, почему «все в человеке». В своем монологе Сатин расширяет понятие «человек» не только на весь мир, он включает в него и каждую отдельную личность. Его словам: «Что такое человек?.. Это не ты, не я, не они... нет! — это ты, я, они, старик, Наполеон, Магомет... в одном!.. Понимаешь? Это огромно!» (7, 148) — можно поставить в соответствие следующее утверждение австрийского физика и философа: «Каждый думает, что он знает только себя, считая себя неделимой единицей, независимой от других. Но содержания общего характера ломает перегородки индивидуума и, конечно, в связи с индивидуумами, но независимо от личности, в которой они развились, ведут жизнь более общую, жизнь безличную (выделено автором. — П.Д.) или сверхличную. Содействовать развитию этой жизни — высшее счастье для художника, исследователя, изобретателя, социального реформатора и т. д.»⁶. Корни горьковского понимания человека уходят в учение Маха.

В целом эмпириокритицизм — это философское направление, отрицающее объективное существование материального мира и рассматривающее его как явление сознания и сочетания ощущений. Для сторонников махизма феномены — данные сознания, элементы опыта, составляющие единственную реальность.

Итак, человек способен бесконечно «расширяться». Горький на этом утверждении махизма не останавливается, он идет дальше. Если окружающий мир есть во многом как бы продолжение человека, то человек способен воздействовать на него в гораздо большей степени, чем об этом принято думать. Силой своей субъективной воли, актом жизнетворчества человек может перестраивать мир по своему усмотрению, согласно со своими желаниями. Горький наделяет человека гигантской творческой мощью и призывает людей творить не более менее как новые истины, низвергая старые, законы природы и даже Бога. Не только в художественных произведениях мы обнаруживаем утверждения о необычайной способности Человека воздействовать на окружающий мир, которая явно гиперболизируется, то же самое мы находим в его письмах, статьях, речах. «Ибо все возможно для человека, ибо — все его догадки осуществляются...»⁷ — человеческие догадки не подтверждаются, а именно осуществляются! «Человек — все может!»⁸ — вторит Горький Луке. «Мир — плод его (человека. — П.Д.) творчества, Бог — частица его сердца и разума»⁹. Особую роль в творчестве жизни Горький отводил искусству, художнику, который «не ищет истину, а создает ее». Творческий акт художника он чуть ли не приравнивает к акту жизнетворчества. И в 1926 году, после того как взгляды писателя претерпели значительную эволюцию, он писал: «Есть нечто «первобытное и атавистическое» в преклонении человека перед красотой природы, — красотой, которую он сам, силою воображения своего, внес и вносит в нее... Кто-то сказал: «Левитан открыл в русском пейзаже красоту, которой до него никто не видел». И не мог видеть, потому что красоты этой не было, и Левитан не «открыл» ее, а внес от себя, как свой человеческий дар Земле»¹⁰.

Утверждая гигантские возможности человека в деле преображения мира, главную цель человеческого существования Горький видел в творчестве жизни. «Смысл жизни — вижу в творчестве, а творчество самодовлеет и безгранично!» — писал он в поэме «Человек» (1903), которую назвал своим credo. И уже само человеческое существование писатель считал творчеством: «Бытие и творчество едины суть»¹¹. Призыв к творчеству жизни оставался одним из важнейших призывов Горького до конца его жизни. Если творчество «самодовлеет», то невольно получается, что человек творит ради самого процесса творчества.

В связи со всем вышесказанным можно сделать предположение, что писатель на основе эмпириокритицизма — философии науки — пытался построить философию жизни.

Итак, человек — творец мира, жизнестроитель, и именно здесь начинаются проблемы, имеющие отношение к пьесе «На дне». Все ночлежники осознают свое нынешнее существование как ненормальное, и перед каждым, в принципе, стоит задача выбраться со дна жизни, то есть задача творчества своей судьбы. Между окружающей жизнью и героями пьесы во многом оборваны важнейшие связи: социальные, общественные, духовные, профессиональные. В то же время ничто не связывает между собой и самих ночлежников, они случайно сошедшиеся в одном месте люди, которые, быть может, завтра же разойдутся в разные стороны и никогда друг о друге не вспомнят. Перед нами как бы «обнаженный» человек, лишенный тех внешних наслоений (культурных, классовых, профессиональных и других), которые человек неизбежно приобретает, живя в человеческом обществе. Исследованием поведения «голого» человека, поставленного перед необходимостью жить и действовать в крайне тяжелых для него обстоятельствах, и является пьеса «На дне». Как поведут себя эти люди, как они будут строить свою жизнь, что, кто и как им может помочь, — вот вопросы, которые интересуют Горького.

То, что дно — это место, как бы находящееся вне мира людей, подкрепляется и символикой: ночлежка — ад. «Дважды убить нельзя» (7, 111), — говорит Сатин Актеру. Герои пьесы как бы уже умершие, и Актер согласен с этим и лишь недоумевает: «Не понимаю... почему — нельзя». Ночлежка находится ниже уровня земли, и прямой смысл заглавия «На дне» подчеркивает это, а первоначальное название пьесы «Без солнца» намекало, что действие происходит под землей. Когда впервые поднимают занавес, мы видим следующую картину: «Подвал, похожий на пещеру. Потолок — тяжелый, каменные своды, закопченные, с обвалившейся штукатуркой. Свет — от зрителя и сверху вниз (здесь и далее выделение курсивом наши. — П.Д.)» (7, 109)¹². И внешне, и по тому, что в ней происходит (шум, ругань, ссоры, Сатин рычит), ночлежка напоминает ад. В этом аду есть и свой бес, лукавый, — Лука. Появляется он в ночлежке, как ему и положено, после слов о том, что Клещ хочет продать свою совесть. Когда Лука исчезает, говорится: «Исчез от полиции... яко дым от лица огня... Тако исчезают грешники от лица праведных» (7, 170). Это перефразировка псалма Давида. «Все это чертовщина!» (7, 163) — сказал о том, что наговорил Актеру Лука Сатин. В «аду» есть и свой герой, фамилия которого созвучна имени «Сатана» — Сатин. Первые звуки, которые издает на сцене шулер, — рычание. Он сам убийца и подговаривает Пепла убить Костылева, а затем во многом провоцирует убийство: он сам бил Костылева, призывал, накаляя страсти: «Бей его... Лупи их!..» (7, 166), — звал Пепла. «Идем, Навуходоносор!» (7, 119) — обращается Актер к Сатину; царь Навуходоносор прославился и разрушением «града Божьего» — Иерусалима. Сатана и бес как бы «работают» на пару: Лука как бы обольщает Актера надеждой на исцеление, Сатин лишает его этой надежды и тем самым убивает, Лука обнадеживает Пепла, приводит его к решению попытаться зажить новой жизнью, Сатин способствует его падению. Бес прельщает, Сатана, дождавшись высшего подъема человеческих чувств, пика трепетных надежд на счастье, убивает.

Итак, как же поведет себя «голый» человек при том условии, что, в отличие от настоящего ада, со «дна» можно выкарабкаться, вернуться в жизнь? Обитателей ночлежки можно разделить на три группы. Первая — это те, кто примирился со своим существованием и так или иначе оправдывает свой отказ от активной жизненной позиции, а в итоге — отказ от жизнетворчества. Вторая группа героев (Актер, Пепел и примкнувшая к ним Наташа) — люди, которые страдают от своего пребывания в ночлежке и хотели бы начать новую жизнь. Третья группа: Лука, пытающийся помочь Актеру, Пеплу и Наташе изменить свои судьбы, стремящийся облегчить страдания Насти и Анны; и Сатин, в своих монологах не принимающий окружающих такими, каковы они есть, и воспевающий человека с большой буквы.

Рассмотрим сначала первую группу героев. Главнейшая здесь фигура, которой уделено, на наш взгляд, наибольшее внимание автора — Бубнов. Если Сатин в своих монологах ставит в центр мироздания человека и декларирует его способность преображать мир, ставя мир в зависимость от человека, то Бубнов утверждает совершенно противоположное. По его мнению, человек не то, что не центр вселенной, а нечто вообще на земле лишнее («Ты везде лишняя... да и все люди на земле — лишние...» (7, 128)). В мире царствуют незыблемые, безжалостные законы, которые властвуют над человеком и управляют им. Человек беспомощно плывет, влекомый течением жизни, бессильный что-либо изменить в своей судьбе и окружающем мире. «Люди все живут... как щепки по реке плывут... строят дом... а щепки... прочь...» (7, 140).

Бубнов смотрит на людей со стороны — и потому они для него лишь предметы мира, «щепки», а не субъекты, наделенные своей особой ценностью, способностью противостоять окружающей действительности. Для Бубнова обитатели ночлежки — вор, алкоголик, сутенер, и не более того. Человек — вещь — вот позиция Бубнова. Естественно, что человеческие чувства по отношению к вещи абсурдны: «Все так: родятся, поживут, умирают. И я помру... и ты... Чего жалеть?» (7, 147). Его человек-вещь не более чем грязное животное, и именно на «дне» открывается его настоящая суть: вор, шулер, сутенер, тунеядец — все остальное лишь румяна, которыми каждый подкрашивает свою душу, не желая выступать в своей грязной подлинности: «Что было — было, а остались одни пустяки... Здесь <...> все слиняло, один голый человек остался» (7, 123).

Чаще всего о правде высказывается Бубнов, он, можно сказать, ратует за нее. Правда Бубнова — правда внешних обстоятельств жизни, правда полной зависимости человека от законов окружающего мира. Эта та правда «факта», против которой с самого начала своего творческого пути восставал Горький. Подчиненность «фактам» жизни сознается писателем как подчиненность сотворенному самим собой же, из которого творец почему-то «делает вывод и говорит себе: вот непреложный закон! И, подчиняясь этому закону, ставит себе преграду на пути к свободному творчеству жизни...»¹³. Правда Бубнова противостоит утверждению Сатина: «Человек — вот правда!» (7, 173), — связывающее правду с человеком, с его творческой жизнедеятельностью.

Бубнов в принципе отвергает для человека возможность творить мир. Если вспомнить, что в пьесе упоминаются Лахеза и Атропа — две из трех богинь судьбы у древних греков (Клото плела «жизненную нить» человека, Лахесис определяла его путь, Атропос заносила в длинный список все, что назначено человеку), то мы будем вправе перекинуть мостик от высказываний Бубнова к различным учениям, верованиям, декларирующим предопределенность человеческой судьбы, полную или хотя бы жесткую зависимость человека от окружающей действительности. Разумеется, в своей пьесе Горький спорит не с античным фатализмом, а с философией гораздо более ему современной. Позиция Бубнова в своих главных моментах соотносима с основными положениями механистического материализма, позитивизма, в частности, теории среды. Согласно этой теории, среда, то есть окружающая человека действительность, прежде всего социальная, формирует человеческую личность, которая полностью от нее зависит и подчинена ее законам, которые не перейдешь. Хотя, быть может, если и марксизм Горький воспринимал как «исторический фатализм» и отказывал ему в звании «философия активности»¹⁴, то можно предположить, что в пьесе отвергается материализм в целом как философия, ставящая преграды человеку на пути «свободного творчества жизни».

«Надо жить по закону...» (7, 171) — с этими словами Клеща полностью солидарен Татарин. Но закон Татарин не связывает исключительно со своей религией: «Магомет дал Коран, сказал: «Сказал — вот закон! Делай, как написано тут!» Потом придет время, Коран будет мало... время даст свой закон, новый... Всякое время дает свой закон...» (7, 171). Слепое подчинение, безоговорочное следование «закону» — принцип этого героя. Для нас важно то, что «закон» — это признание высшей силы, вне человека находящейся, это принятие абсолютного авторитета, взятого извне человеческой души, а не рожденного ею. В поэме «Человек» Человека, гордо шествующего «вперед! и — выше», окружает враждебная свита: Любовь, Дружба, Надежда, Вера. Вот что говорится в поэме о Вере: «Мысль освещает в неподвижной Вере и злую жажду безграничной власти, стремящейся поработить все чувства, и спрятанные когти изуверства, бессилие ее тяжелых крылий, и — слепоту ее пустых очей» (6, 38). Необходимейшее условие жизнетворчества для человека — его полная свобода, Вера, как и остальные члены свиты, стремится поработить его, подчинить себе. Горький писал, что богов и религии творит сам человек, и далеко не всегда видел в этом творчестве одни лишь негативные стороны, а в известный период жизни сам был увлечен богостроительством. Но писатель был, безусловно, против бога, веры, не созданных самим человеком, а взятых им извне. Если человек не в силах сотворить себе свою религию, то она не нужна ему вообще: «На кой черт тебе какая-то религия, если ты не чувствуешь себя в силе создать свою?». Расширяя свою мысль, в этом же письме Горький, имея в виду уже не только религию, а и то, что мы назвали выше «законом», пишет: «И как ты можешь принять что-то чужое, раз ты сам — бог, и Кант, и источник всякой мудрости и пакости»¹⁵.

Итак, позиция «жить по закону» — идейно-философское обоснование отказа человека от жизнетворчества, реализуемого прежде всего через религию. В пьесе Лука и Сатин говорят о бегунах — о старообрядческой секте, члены которой порывали всякие связи с миром людей, в том числе и семейные, и бежали в пустынные местности или прятались в тайных убежищах, ожидая близкого конца света. Таким образом в пьесе приводится пример отказа уже не только от творчества жизни, а почти что и от самой жизни людей, повинующихся «закону».

В пьесе есть героиня, которая творит, но, погрузившись в мир любовных романов, Настя творит лишь в собственном воображении. Творчество Насти ни в коем случае не является тем жизнетворчеством, к которому призывал Горький. Мир, создаваемой героиней пьесы, никак не соприкасается с действительностью, не воздействует на нее. Характерно, что Настя не мечтает о будущем, она «творит» свое прошлое, то есть то, что можно только вспоминать, что можно лелеять, но что никак не способно побудить к действию, претворению воображаемого в действительность. Важно то, что свой сотворенный мир Настя пытается выдать за реальный, действительный: «настоящая любовь» у нее была. Она не просто уходит от жизни, которая ей противна, в которой она страдает, она пытается подменить реальную жизнь вымышленной.

В «большом мире» вне ночлежки Настиному варианту отказа от жизнетворчества соответствуют различные формы ухода от действительности в мир фантазий, воображения, мистики и т. п. Наиболее часто этот уход осуществляется как уход от грязной, грубой действительности в мир искусства — возвышенный, утонченный, изысканный. Декларирование искусства, не связанного с действительностью, утверждения о том, что художник создает свой особый мир, в котором и живет, — все это было характерно для представителей искусства рубежа веков. Презрительно отвернувшись от «мира цвета плесени», художник гордо уединялся в башне из слоновой кости. Начитавшись именно художественной литературы, Настя и творит свой мир Раулей и Гастонов.

Свое credo Алешка формулирует так: «А я — ничего не хочу!.. <...> Я — ничего не желаю!..» (7, 125). Отказ от желаний — это, можно сказать, философское обоснование его пребывания на дне жизни, его нежелания что-либо делать в этом мире. Отказ от желаний, страстей, в пределе от собственной жизни, растворение человека в безбрежном океане общечеловеческого существования — один из важнейших положений ряда восточных философско-религиозных систем, которые приобретали все большую популярность и оказывали заметное влияние на духовную жизнь Европы и России того времени. Нет нужды доказывать, что отказ от своего «я» означает и отказ от жизнетворчества. Credo Алешки можно прокомментировать следующим местом из credo Горького того времени — из поэмы «Человек»: «Вы лжете, говоря, что я (Человек. — П.Д.) бессилен, что ограничено сознание мое. Оно — растет!.. Но с каждым шагом я все большего хочу, все больше чувствую, все больше глубже вижу, и этот быстрый рост моих желаний — могучий рост сознанья моего!» (6, 40) — «рост желаний» равнозначен «росту сознания» и, соответственно, творческих потенций Человека.

Барон — другой персонаж пьесы, который живет своим прошлым, но, в отличие от Насти, прошлым действительно бывшим. Отношение Горького к своему герою выражено, надо думать, известной фразой Сатина: «В карете прошлого — никуда не уедешь...» (7, 175). Но нас интересует понимание Горьким всего, о чем говорится в пьесе, в связи с главной задачей Человека — жизнетворчеством. И здесь нам поможет следующее высказывание писателя: «Прошлое — цепь, приковывающая человека к стене предрассудков и предубеждений, авторитетов, привычек и т. д.», в результате чего у человека нет «внутреннего сознания своей свободы»¹⁶. Несвободный человек творить жизнь не в состоянии.

На наших глазах на протяжении всей пьесы деградирует Клещ. В конце концов он смиряется со своей участью и приходит к выводу: «Ничего... Везде — люди... Сначала — не видишь этого... потом поглядишь, окажется, все люди... Ничего!» (7, 176). В сожителях Клещ перестает видеть то, чем они прежде всего являются: собранием пороков, — главным для него становится теперь то, что и в этих людях есть что-то, у каждого свое, человеческое, и он принимает их, тех, кого ранее сторонился. Его путь можно обозначить вехами: от «Ненавижу я всех!» к «Везде люди». Призыв видеть в любом человеке прежде всего человека и относиться даже к худшим из нас, исходя из принципа «а все люди», — один из основных лозунгов гуманизма. Для Горького этот принцип оказывается на деле примирением с действительностью.

Итак, все персонажи рассмотренной нами группы в упрощенно-огрубленной форме являются носителями различных идей, жизненных установок, отчасти идеологий, о которых можно говорить как об отражениях культурной жизни современной им эпохи. В этом отношении «малый мир» ночлежки есть как бы слепок «большого мира», вне его находящегося. В связи с этим символика пьесы может быть раскрыта и таким образом: «дно» — ад, в котором прозябает человечество, надевающее само на себя цепи различных учений, философий, идеологий, религий, сковывающие его на пути «вперед! и — выше!..»¹⁷.

И в ад спускается персонаж с именем апостола, движимый жалостью к людям, пытающийся им помочь, вызывающий только добрые чувства и — ассоциируемый Горьким с бесом.

«Основной вопрос» своей пьесы автор сформулировал так: «Что лучше: истина или сострадание? Что нужнее? Нужно ли доводить сострадание до того, чтобы пользоваться ложью, как Лука?»¹⁸. Лука для Горького — «представитель сострадания и даже лжи как средства спасения». В этом же интервью Горький сказал: «Противопоставления проповеди Луки, представителей истины в пьесе нет». Отметим и еще одно высказывание писателя: «В пьесе нет... некоторых необходимых мыслей»¹⁹.

Итак, для автора главное противопоставление в пьесе — это противопоставление: истина — сострадание, а не истина — утешительная ложь, как об этом часто пишут. Нужно ли доводить сострадание до утешительной лжи — вопрос уже вторичный.

Правду о себе и окружающем мире герои пьесы знают. О том, что человек — вот правда, говорит в своих монологах Сатин, и тем не менее «представителей истины в пьесе нет». О какой же истине, которую знает и Лука, не договорил Сатин? Этот пробел можно восполнить, опираясь на поэму «Человек», законченную примерно через год после «На дне». В ней Человека окружает враждебная свита, жадно стремящаяся поработить его, и в ней — Любовь и Дружба. Таково объективное положение дел, по Горькому. Одиночество человека, его отъединенность от других людей, минимум человеческих привязанностей как необходимое условие свободы утверждается Горьким и в произведениях предшествующего пьесе периода («Только тогда душа свободна, когда она ничего не любит... А уж коли любишь и жалеешь или хочешь и боишься чего-нибудь, так ты и несвободен» (1, 183)). Цель Человека в поэме: «Новое создать на выкованных мыслью незыблемых устоях свободы, красоты и — уваженья к людям!» (6, 41). Во многом отвергая Любовь и Дружбу, Горький утверждает как позитивное духовное начало лишь уважение одного человека к другому. Сравните: «Надо уважать человека! Не жалеть... не унижать его жалостью... уважать надо!» (7, 177). Таким образом, «истина» исключает сострадание.

Откуда же у Горького могла возникнуть мысль о возможной необходимости сострадания? Прежде всего, на наш взгляд, из противоречий его внутренней жизни. Процитируем: «Хотя не люблю людей, но — жалею»²⁰, — а вот что писал Горький Чехову в связи с его пьесой «Дядя Ваня»: «Жалкие мы люди — это верно, «нудные» люди, и нужно быть извергом добродетели, чтобы любить, жалеть, помогать жить дрянным мешкам с кишками, каковы мы. И тем не менее все-таки жаль людей»²¹.

Итак, сострадание неизбежно ведет к утаиванию истины. Но что-то надо предлагать людям вместо истины. Лгать? Но Лука ни разу в пьесе не врет. Давно уже подтверждено документально, что в то время в России существовали три больницы для алкоголиков, и в двух из них были бесплатные места. Скорее всего, Сибирь — то место, где Пеплу легче всего начать новую жизнь, порвав навсегда связи со своей средой. Во-первых, малоосвоенная Сибирь для сильного человека, а Пепел таков, предоставляла богатые возможности обустроить свое существование. Во-вторых, и это главное, Пепел, как он сам говорит, начал воровать прежде всего потому, что никто его иным именем, кроме как «вор», «воров сын», не называл. Поэтому Сибирь, где его никто не знает и вором не назовет, место идеальное для Пепла.

Не лжет Лука и Насте, он только убеждает ее: «Коли ты веришь, была у тебя настоящая любовь... значит — была она!» (7, 152) — реализуя свой принцип «во что веришь, то и есть» (7, 140). Далеко не всегда Лука примиряет героев пьесы со своим положением. Он стремится помочь Актеру, Пеплу, Наташе изменить свою судьбу. Не к примирению, а к действию призывает он их. «Лукавый старец» будет в сожителях надежду на то, что чаемое ими осуществимо, и залог тому наличествует в действительности: есть больница для Актера, Сибирь для Пепла и Наташи. Он будит в ночлежниках именно надежду, так как надежда предполагает, что в мире существуют условия, необходимые для ее исполнения, на уверенности в обеспеченности реальностью своего осуществления и держится надежда, из нее она и произрастает. Лука делает ставку не на внутренние силы человека, а ищет ему поддержки вне его.

Как же относится к надежде Горький? В поэме «Человек» Человека окружает враждебная свита, в которой числятся Надежда и Ложь. Вот что говорится в поэме о Надежде: «Мысль смотрит зорким, острым глазом и беспощадно освещает все... <...> пугливое бессилие Надежды и Ложь за ней, — сестру ее родную, нарядную, раскрашенную Ложь... <...> В союзе с Ложью, робкая Надежда поет ему о радостях покоя, поет о тихом счастье примиренья и мягкими, красивыми словами баюкает дремотствующий дух, толкая его в тину сладкой Лени и в лапы Скуки, дочери ее» (6, 38—39). Итак, Надежда родная сестра Лжи, она примиряет Человека с существующим положением дел, усыпляет его и обманывает «красивыми словами». Человек абсолютно одинок и отделен от противостоящего ему мира. Все, что творит Человек, он творит сам, черпая силы из самого себя, он претворяет материю мира в процессе своего жизнетворчества. Надежда, утверждающая наличие в мире чего-либо, что даст возможность осуществить поставленную задачу, предполагает существование опоры для Человека вне его самого, которой на самом деле нет. Поэтому Надежда в своем пределе — это Ложь. В подтверждение наших утверждений можно привести следующее высказывание Горького по поводу ожидаемых реформ «сверху»: «Но — люди очень медленно умнеют, и проклятая их привычка жить не из себя, а надеждами на что-то вне их, на какие-то силы, кроме силы личного желания, — эта глупая и вредная привычка остается с ними, за что мне хочется назвать их идиотами и болванами»²².

Таким образом отрицается писателем Надежда как «творенье человеческого духа». Лука не врет в прямом смысле этого слова, но, по Горькому он врет в принципе. Потому-то Лука — и «представитель сострадания и даже лжи».

Актер несколько раз говорит о необходимости для человека верить в свои силы, по его мнению, из-за отсутствия веры в себя он и погиб. А вместо того, чтобы укреплять веру в свои силы, Лука предлагает героям пьесы жалкие костыли надежды. И вспомним надпись над входом в дантовский ад: «Оставь надежды, всяк сюда входящий».

Но все-таки Надежда не отвергается в пьесе безоговорочно и бесповоротно, мысль о том, что многие люди не в силах существовать без нее, довольно громко заявляет о себе в произведении, прежде всего в рассказанной Лукой притче о «праведной земле». И если Пеплу и Актеру, погибшему после того, как Сатин убил в нем надежду, надежда не помогла, то, можно думать, что исчезнувшая Наташа окажется в состоянии начать новую жизнь, быть может, семена, брошенные в ее душу Лукой, дадут свои всходы — по крайней мере, в ночлежку она не вернулась.

Одна из функций беса — соблазнить и тем самым погубить человека. Лука соблазняет людей надеждой и губит их. Вероятно, сострадание Луки — это именно то «изуверство добродетели», о котором писал Чехову Горький, и в этом основа двойственности его героя — беса и апостола.

Люди страдают в этом жестоком мире, и все хотят, чтобы было «лучше... упрямые!» Облегчить страдания — вот чего хочет «старец лукавый». Для Луки человек не лишний на Земле, он центр Вселенной, но все-таки он — случайность в мире, всего лишь странник на земле: «Все мы на земле странники... Говорят, — слыхал я, — что и земля-то наша в небе странница» (7, 123). (Не зря он и сам странник.) И если это так, то главное — перетерпеть, перебиться как-нибудь волею судеб заброшенному во враждебный мир человеку: «всяк по-своему жизнь терпит». Именно здесь, на уровне цели человеческого существования, и начинается кардинальное расхождение Луки с Горьким. Свободный и гордый Человек Горького существует вовсе не для того, чтобы жизнь претерпеть, и считает, что венец человеческого существования — гибель: «И сознаю, что побеждают не те, которые берут плоды победы, а только те, кто остаются на поле битвы. Иду, чтобы сгореть как можно ярче и глубже осветить тьму жизни. И гибель для меня — моя награда» (6, 41), — писал Горький в поэме «Человек». Поэтому, как бы ни симпатизировал писатель Луке, их союз, их полное примирение невозможны. Итак, в пьесе истине противопоставляется не утешительная ложь, а сострадание и надежда в горьковском ее понимании.

Многое из того, под чем Горький мог бы поставить свою подпись, говорит Сатин. Но равен ли этот персонаж пьесы своей проповеди о Человеке? Монологи Сатина отделяются от его образа, как бы выносятся за скобки, он оговаривается по их поводу: «Почему бы иногда шулеру не говорить хорошо, если порядочные люди... говорят, как шулера?» (7, 173). Вспомним о том, что Горький писал, что, кроме Сатина, в пьесе сказать все это просто некому. Парадоксально, что правду воспевает никто иной, как... шулер — человек, живущий обманом. Все это заставляет рассмотреть этого героя пьесы вне контекста его монологов. И тут сразу же обнаруживается принципиальное несогласие Горького с Сатиным. «Смысл жизни — вижу в творчестве...», — утверждает Горький. Сатин советует Клещу: «Ничего не делай! Просто — обременяй землю!..» (7, 164). Просто «обременяет землю» прежде всего сам Сатин. Несомненна и уже не раз отмечалась связь образа Сатина с рядом героев произведений раннего Горького. Эти герои, сильные духом, свободные люди, презрительно отворачивались от человеческого общества с его серостью, грязью, мелкой суетой, они отвергали убогие ценности этого общества. Превыше всего они ставили собственную свободу, в том числе и свободу от моральных норм, человеческих привязанностей. Такого рода уход из общества людей был принципом их существования. Похож на них и Сатин. Он барственно равнодушен к людям, страшная фраза после самоубийства Актера: «Эх... испортил песню... дур-рак!» (7, 182) — принадлежит ему. Сатин проповедует презрение к нравственным ценностям: «А куда они — честь, совесть? На ноги, вместо сапогов, не наденешь ни чести, ни совести» (7, 120), — повторяет его слова Пепел, а затем Сатин, сам убийца, пытается внушить Пеплу мысль об убийстве Костылева (он действует, как Сатана: морально разлагает человека и подталкивает его к преступлению). Работать — единственная возможность для ночлежников честным путем добыть себе пропитание. Работу отвергает Сатин. И каждый раз он иезуитски прикрывает свое разлагающее влияние на сожителей высокой фразой: «Работать? Для чего? Чтобы быть сытым?.. Человек — выше! Человек — выше сытости!..» (7, 177); «Честь-совесть тем нужна, у кого власть и сила есть... честь-совесть богатым нужна, да!» (7, 120). Возможно, он не зря шулер (Горький назвал его философствующим шулером), отуманивая людей высокой фразой, он подсовывает им оправдание аморальности. Сам Сатин, человек сильный, имеющий хотя бы начатки образования, мог бы если и не выбраться со «дна», то, по крайней мере, жить на честно заработанные деньги. Он этой возможностью пренебрегает и сознательно выбирает преступную деятельность.

Ставя в центр своей философии понятие «свободный человек», доводимое до крайности: «свободный от всего», — он становится идеологом «дна», то есть утверждает «дно» как норму существования, единственно достойную настоящего человека. Принято считать, что Сатин ничего в пьесе не делает. Нет, он действует, он растлевает ночлежников, он препятствует их попыткам уйти со дна жизни (напомним, что смерть Актера — полностью заслуга Сатина, разубедившего его в существовании лечебниц для алкоголиков, напомним сыгранную им роль в убийстве Костылева). Сатин уводит людей от жизни и тем самым лишает их возможности жизнетворчества, возможное лишь через участие в жизни. Отнимите у Сатина его монологи, и останется Сатана. Сатана, то есть главный в «аду», — главный как идеолог «ада», главный и по своему авторитету в ночлежке. Через образ Сатина Горький рассчитывается со своими прежними героями.

Как уже говорилось, на наш взгляд, символика ночлежка — ад принимает значение: человечество, живущее в «аду» и оправдывающее свое пребывание в нем, свой отказ от жизнетворчества самыми различными способами. Проверка возможности помочь людям при помощи сострадания — вот что такое пьеса «На дне». Противоречия во внутренней жизни писателя, о которых шла речь выше, определившие замысел произведения, не могли не отразиться и на пьесе. Абсолютно однозначного ответа на вопрос: «Что лучше: истина или сострадание?» — в пьесе нет. В ней есть уверенность в том, что только истина в состоянии спасти человечество, в ней есть и определенные симпатии к Луке, определенные надежды на его деятельность.

Пьеса «На дне» — и философское произведение. Это подтверждается словами Горького о том, что «основной вопрос», поднятый в его пьесе, — «общефилософский».

Примечания

1. Здесь и далее художественные произведения Горького цитируются по изд.: Горький А.М. Полное собрание сочинений: в 25 т. / АН СССР, Институт мировой литературы им. А.М. Горького. — Москва: Наука, 1968. В скобках указываются номер тома и страницы.

2. Архив А.М. Горького. — М., 1959. — Т. 7. — С. 20.

3. Архив А.М. Горького. — М., 1976. — Т. 14. — С. 20.

4. Литературное наследство. А.М. Горький и Леонид Андреев. Неизданная переписка. — М., 1965. — Т. 72. — С. 74.

5. Мах Э. Анализ ощущений и отношение физического к психическому. — М., 2005. — С. 57.

6. Там же. — С. 65.

7. Архив Горького. — М., 1976. — Т. 14. — С. 20—21.

8. Архив Горького. — М., 1954. — Т. 4. — С. 67.

9. Там же. — С. 13.

10. Горький А.М. Собр. соч.: в 30 т. — М., 1953. — Т. 24. — С. 265.

11. Горький А.М. О литературе. — М. 1953. — С. 65.

12. С этими наблюдениями, связывающими образ Сатина с Сатаной, а ночлежку с адом, автор статьи впервые познакомился на лекциях Л.С. Мелиховой на подготовительных курсах филологического факультета МГУ.

13. Горький А.М. ПСС: в 25 т. — М., 1970. — Т. 4. — С. 118—119.

14. В 1908 году Горький писал: «Спор разгоревшийся между Лениным — Плехановым, с одной стороны, Богдановым — Базаровым и К^о, с другой — очень важен и глубок. Двое первых, расходясь в вопросах тактики, оба веруют и проповедуют исторический фатализм, противная сторона — исповедуют философию активности. Для меня ясно, на чьей стороне больше правды...». См. в кн.: В.И. Ленин и М.А. Горький. — М., 1958. — С. 43.

15. Архив Горького. — Т. 7. — С. 23.

16. Архив Горького. — Т. 4. — С. 110.

17. Вероятно, не случайна в пьесе фамилия «Бубнов». Бубновая масть в то время ассоциировалась с каторгой, каторжниками, и фамилию персонажа можно истолковать так: он каторжник, сам себя сковавший цепью. Именно Бубнов поет песню: «Мне и хочется на волю... эх! Цепь порвать я не могу...»

18. Неманов Л. Беседа на пароходе с Горьким // Петербургская газета. — СПб., 1903. — № 161. — 15 июня.

19. Архив Горького. — М., 1954. — Т. 4. — С. 94.

20. Там же. — С. 51.

21. М. Горький и А. Чехов: Сборник материалов. Переписка, статьи, высказывания. — М., 1951. — С. 25.

22. Архив Горького. — М., 1955. — Т. 5. — С. 126.