Бывало, сядет за рояль, возьмет два-три аккорда и запоет тихо: «Что день грядущий мне готовит?» <...> Он сел за рояль, тронул один клавиш, потом заиграл и тихо запел: «Что день грядущий мне готовит?» — но, по обыкновению, тотчас же встал и встряхнул головой.
Рассказ неизвестного человека
* * *
Вершинин <...> Сегодня у меня какое-то особенное настроение. Хочется жить чертовски… (Поет.) Любви все возрасты покорны, ее порывы благотворны… (Смеется.)
Пьеса «Три сестры»
Персонаж «Рассказа неизвестного человека» (1893) Грузин — меломан, талантливый пианист-любитель, который «давно бросил» серьезную музыку, но все еще может сыграть с «чудесным выражением». У него «длинные, бледные пальцы, как у пианиста», и «во всей его фигуре было что-то музыкантское, виртуозное» — «такие фигуры в оркестрах играют первую скрипку». Ария Ленского «Куда, куда вы удалились, весны моей златые дни?» (которую открывают слова «Что день грядущий мне готовит?») из оперы Чайковского «Евгений Онегин» звучит у него как неловкая попытка вернуть себе утраченное. Она тут же обрывается: Грузин встает и уходит от рояля. Этот жест — «по обыкновению, тотчас же встал и встряхнул головой» — повторяется в тексте дважды, как ритуал: прикоснуться к высокому и тут же отказаться от него.
Чехов использует эту арию как лейтмотив непредсказуемости судьбы. Вопрос «что день грядущий мне готовит?» — это и вопрос подпольного революционера, от лица которого ведется повествование, и вопрос самого Чехова. Но это еще и прямой диалог с пушкинским текстом: исследователи отмечают, что «Рассказ неизвестного человека» выстроен по модели «Евгения Онегина» — с «онегинской» ситуацией любовного треугольника, с повествователем, который духовно близок героине и выступает ее «спасителем», с пушкинской цитатой как «кодом», направляющим к роману. Грузин в этой системе — «повзрослевший» вариант Ленского: человек, в котором поэтическое начало не исчезло, а погасло, задушенное обстоятельствами.
В опере Чайковского это начало большой преддуэльной арии Ленского («Куда, куда вы удалились…»). Строка «Что день грядущий мне готовит?» — это вопрос перед лицом судьбы, предчувствие конца. У Пушкина Ленский полон романтической тревоги, у Чайковского музыка делает эту тревогу почти физически ощутимой: нисходящая мелодия, синкопы, оркестровые «тени» (в том числе тихие траурные интонации тромбонов). Для Чехова эта строка — не про оперу как таковую, а про невысказанное. Грузин поёт её не как артист, а как человек, которому вдруг становится тесно в собственной жизни. И сразу отступает: «по обыкновению, тотчас же встал и встряхнул головой». То есть музыка на секунду приоткрывает его внутренний мир — и тут же закрывается.
Музыкальный строй арии Ленского
Ария Ленского «Куда, куда вы удалились…» — предсмертная ария, которую он исполняет перед дуэлью с Онегиным. Драматургически она приходится на точку «золотого сечения» оперы и является трагической кульминацией, после чего жизнь всех героев резко изменяется. Ария написана в трехчастной форме с динамической репризой и кодой. Ей предшествует развернутое оркестровое вступление. Тональность — ми минор, постоянная тональная характеристика Ленского. Это создает тональную арку: от сияющего ми-мажора в первом ариозо «Я люблю вас, Ольга» — к мрачному ми минору прощальной арии. Та же тональность ми минор будет обрамлять финальное объяснение Татьяны и Онегина, подчеркивая трагическую обреченность и намекая на смерть Ленского, стоящую между ними.
Главная тема арии — изумительная по красоте лирическая мелодия — интонационно родственна темам Татьяны (особенно теме «Кто ты, мой ангел ли хранитель» из сцены письма). Обе темы начинаются с высокого тона и постепенно спускаются вниз. Но у Ленского фраза завершается мотивом креста — старинной музыкально-риторической фигурой, символизирующей обреченность. Особенно выразительно широкое нисходящее движение от III к V ступени лада, опеваемой секундами. Вокальные фразы постоянно «допеваются» в оркестре, что создает ощущение непрерывного мелодического развития.
Чайковский иначе подает образ Ленского, чем Пушкин. Пушкин иронизирует над юношеским идеализмом, высокопарными чувствами и романтической восторженностью Ленского — отчасти это насмешка над собой, каким он был в молодости. Для Чайковского же Ленский привлекателен благородством, искренностью, даже сентиментальностью, не чуждой самому композитору. В арии «банальные, выспренние слова», вложенные Пушкиным в уста Ленского, переинтонируются через музыку: они звучат с такой щемящей болью и проникновенностью, что всегда вызывают глубокий отклик у слушателей.
Интересно, что тема арии на словах «Что день грядущий мне готовит?» нота в ноту совпадает с мелодией фортепианной пьесы Ференца Листа «Долина Обермана» из цикла «Годы странствий». «Долина Обермана» основана на романе французского писателя Сенанкура — истории молодого человека, который не знает, чего хочет, томится без причины и стремится неизвестно к чему. Это «интонация эпохи» — скорбная нисходящая мелодия, воплощающая внутренний мир романтического героя XIX века с его стенаниями, мольбами, влюбленностями и смертельным отчаянием.
Ария князя Гремина
В пьесе Чехова «Три сестры» (1900—1901) Вершинин, влюбленный в Машу, в третьем действии — ночью, во время пожара, — поет: «Любви все возрасты покорны, ее порывы благотворны...» и смеется. Это уже другой фрагмент «Онегина» — ария князя Гремина, и Чехов переключает регистрацию: от юношеского предчувствия Ленского — к зрелому, ироническому признанию Гремина.
Чайковский создал образ Гремина по существу заново: у Пушкина это «старый толстый генерал», который почти не говорит. Текст арии Чайковский взял из лирического отступления романа — пушкинского афоризма «Любви все возрасты покорны», — добавив строки, подчеркивавшие преклонение героя перед чистотой Татьяны. Ария полна величавого благородства и торжественности, но у Чехова она звучит с двойным дном: Вершинин поет ее накануне разлуки с любимой женщиной, когда надежда на счастье гибнет, — и ироническое «благотворны» получает горький, чеховский оттенок. За этой арией следует знаменитое объяснение Вершинина и Маши в чистой и возвышенной любви — и пушкинский текст как бы «благословляет» эту любовь, но «благословение» бессмысленно, потому что изнутри «взрывает» саму ситуацию.
Обе арии — Ленского и Гремина — у Чехова звучат в моменты, когда герой пытается выразить то, что иначе не выразить. Грузин поет Ленского, потому что в нем «сидит что-то», чего он сам «не успевает понять и оценить». Вершинин поет Гремина, потому что ночью, в огне пожара, «хочется жить чертовски» — и оперная фраза становится единственным языком, способным вместить противоречие между жаждой жизни и невозможностью счастья.
Чехов, как никто другой в русской литературе, показал, что музыка у Чайковского — это не украшение сюжета, а его нерв. Ария Ленского, звучащая из уст грузинского пианиста-любителя в подпольной петербургской квартире, и ария Гремина, напеваемая провинциальным военным ночью на пожаре, — это два полюса одного оперного шедевра, которые Чехов свел в своих текстах, как сводит жизни своих героев: с тихим, но безошибочным пониманием того, как великое искусство проникает в обыденную жизнь и преобразует ее — пусть ненадолго, пусть «по обыкновению, тотчас же встав и встряхнув головой».
Чехов и Чайковский
Чехов был знаком с Чайковским, они даже планировали совместную работу над оперой «Бэла». Они познакомились в декабре 1888 года в Петербурге, у брата композитора Модеста Ильича. Встреча произвела на Чехова ошеломляющее впечатление — не только потому, что он сидел за одним столом с любимым композитором, но и потому, что Чайковский знал его рассказы и ценил его талант. 12 октября 1889 года Чехов написал Чайковскому письмо с просьбой разрешить посвятить ему новый сборник «Хмурые люди». Характер чеховского послания замечателен — он называет свои рассказы «скучными и нудными, как осень», но просит разрешения на посвящение, потому что оно «хотя немного удовлетворит тому глубокому чувству уважения, которое заставляет меня вспоминать о Вас ежедневно». 14 октября Чайковский пришел к Чехову домой, чтобы лично поблагодарить. В тот же день они обсуждали совместную работу — либретто оперы «Бэла» по Лермонтову, которое Чайковский хотел, чтобы написал именно Чехов. На следующий день Чехов писал А.С. Суворину:
Вчера был у меня П. Чайковский, что мне очень польстило: во-первых, большой человек, во-вторых, я ужасно люблю его музыку, особенно «Онегина». Хотим писать либретто.
Замысел не осуществился: Чехов уехал на Сахалин, а Чайковский умер в 1893 году — в том же году, когда был опубликован «Рассказ неизвестного человека».
Сборник «Хмурые люди» с посвящением Чайковскому вышел в 1890 году. Чайковский писал Чехову: «Я настоящим образом не благодарил Вас за посвящение "Хмурых людей", коим страшно горжусь!» Чехов, в свою очередь, говорил, что готов «день и ночь стоять почетным караулом у крыльца того дома, где живет Петр Ильич». В искусстве среди современников Чехов отводил Чайковскому второе место — после Льва Толстого.
История создания оперы
Опера «Евгений Онегин» — лирические сцены в 3 актах, 7 картинах, написанные Чайковским в 1877—1878 годах на либретто композитора и поэта К.С. Шиловского по роману в стихах А.С. Пушкина. Премьера состоялась 17 (29) марта 1879 года в Малом театре в Москве, силами учащихся Московской консерватории. Сюжет оперы был подсказан почти случайно певицей Е.А. Лавровской в мае 1877 года. Чайковский вспоминал:
Лизавета Андреевна молчала и добродушно улыбалась, как вдруг сказала: «А что бы взять «Евгения Онегина»? Мысль эта показалась мне дикой, и я ничего не отвечал. Потом, обедая в трактире один, я вспомнил об «Онегине», задумался, потом начал находить мысль Лавровской возможной, потом увлекся и к концу обеда решился. Тотчас побежал отыскивать Пушкина. С трудом нашел, отправился домой, перечел с восторгом и провел совершенно бессонную ночь, результатом которой был сценариум прелестной оперы с текстом Пушкина.
С самого начала Чайковский осознавал трудности: сюжет казался «несценичным», в нем отсутствовали типовые оперные конфликты, смерть главного героя происходила в середине оперы, а не в конце, и финал был не массовой сценой, а диалогом двух лиц. Но композитор писал:
Я не заблуждаюсь, я знаю очень хорошо, что сценических эффектов и движения будет мало в этой опере, но общая поэтичность, человечность, простота сюжета в соединении с гениальным текстом заменят с лихвой все недостатки.
Осенью 1877 года, работая над оперой, Чайковский пережил тяжелый душевный кризис, связанный с его неудачным браком, и даже предпринял попытку самоубийства. Однако работа над «Онегиным» стала для него своего рода спасением. «Я влюблен в образ Татьяны, я очарован стихами Пушкина и пишу на них музыку, потому что меня на это непреодолимо тянет», — признавался композитор.
Ария Ленского
Куда, куда, куда вы удалились,
Весны моей златые дни?
Что день грядущий мне готовит?
Его мой взор напрасно ловит:
В глубокой тьме таится он!
Нет нужды; прав судьбы закон!
Паду ли я, стрелой пронзенный,
Иль мимо пролетит она,
Все благо; бдения и сна
Приходит час определенный!
Благословен и день забот,
Благословен и тьмы приход!
Блеснет заутра луч денницы
И заиграет яркий день,
А я, быть может, я гробницы
Сойду в таинственную сень!
И память юного поэта
Поглотит медленная Лета.
Забудет мир меня; но ты, ты, Ольга...
Скажи, придешь ли, дева красоты,
Слезу пролить над ранней урной
И думать: он меня любил!
Он мне единой посвятил
Рассвет печальный жизни бурной!
Ах, Ольга, я тебя любил!
Тебе единой посвятил
Рассвет печальный жизни бурной!
Ах, Ольга, я тебя любил!
Сердечный друг, желанный друг.
Приди, приди!
Желанный друг, приди, я твой супруг!
Приди, приди!
Я жду тебя, желанный друг.
Приди, приди; я твой супруг!
Куда, куда, куда вы удалились,
Златые дни, златые дни моей весны?
Ария князя Гремина
Любви все возрасты покорны
Ее порывы благотворны
И юноше в расцвете лет,
Едва увидевшему свет,
И закаленному судьбой
Бойцу с седою головой.
Онегин, я скрывать не стану:
Безумно я люблю Татьяну!
Тоскливо жизнь моя текла...
Она явилась и дала,
Как солнца луч среди ненастья,
Мне жизнь и молодость,
Да, молодость и счастье.
Среди лукавых, малодушных,
Шальных, балованных детей,
Злодеев и смешных и скучных,
Тупых, привязчивых судей;
Среди кокеток богомольных,
Среди холопьев добровольных,
Среди вседневных модных сцен,
Учтивых, ласковых измен;
Среди холодных приговоров
Жестокосердной суеты,
Среди досадной пустоты
Расчетов, дум и разговоров, —
Она блистает, как звезда во мраке ночи,
В небе чистом,
И мне является всегда
В сиянье ангела,
В сиянье ангела лучистом!..
Любви все возрасты покорны:
Ее порывы благотворны
И юноше в расцвете лет,
Едва увидевшему свет,
И закаленному судьбой
Бойцу с седою головой.
Онегин, я скрывать не стану:
Безумно я люблю Татьяну!
Тоскливо жизнь моя текла...
Она явилась и дала,
Как солнца луч среди ненастья,
И жизнь и молодость,
Да, молодость и счастье.
И жизнь, и молодость, и счастье!