Какой-то матрос <...> запел: «Онегин, я скрывать не стану, безумно я люблю Татьяну»
Шутка в одном действии «Юбилей»
* * *
Эта мысль умилила и насмешила его; он нагнулся к милому, озабоченному лицу и запел тихо: Онегин, я скрывать не стану, Безумно я люблю Татьяну...
Повесть «Черный монах»
* * *
Вершинин <...> Сегодня у меня какое-то особенное настроение. Хочется жить чертовски... (Поет.) Любви все возрасты покорны, ее порывы благотворны... (Смеется.)
Пьеса «Три сестры»
Ария князя Гремина из оперы П.И. Чайковского «Евгений Онегин» — одна из тех музыкальных тем, что звучат в чеховских текстах снова и снова, всякий раз меняя смысл и окраску. Чехов был искренним и глубоким почитателем Чайковского; их личное знакомство состоялось в 1888 году, и Чехов посвятил композитору сборник «Хмурые люди» (1890), надписав на книге: «Петру Ильичу Чайковскому от будущего либреттиста». Чайковский, в свою очередь, называл себя «пламенным почитателем» таланта писателя. Опера «Евгений Онегин» была для Чехова особенно дорога — он не раз бывал на спектаклях, а его рассказ «После театра» (1892) целиком построен на впечатлениях шестнадцатилетней девушки, вернувшейся домой после представления именно этой оперы.
Три чеховских произведения («Юбилей», «Черный монах» и «Три сестры») связаны единой музыкальной цитатой, но в каждом из них ария Гремина работает по-своему: от водевильной шутки до трагического предвестия.
Ария Гремина как анекдот в «Юбилее»
«Юбилей» — шутка в одном действии, написанная Чеховым для выгоды антрепренера. Действие происходит в банке в день юбилея его председателя Шипучина. Сюжет строится на нарастающем хаосе: в кабинет председателя одна за другой вторгаются визитерши, телеграммы, чиновники, и торжественный день оборачивается катастрофой.
Ария Гремина звучит в рассказе жены Шипучина, Татьяны Алексеевны, которая вспоминает, как на пароходе познакомилась с моряком. Узнав, что ее зовут Татьяной, моряк пропел басом: «Онегин, я скрывать не стану, безумно я люблю Татьяну!» — и Татьяна Алексеевна хохочет, пересказывая это мужу.
Здесь ария — чистый водевиль. Чехов использует факт узнаваемости: зритель знает эти слова, и комический эффект строится на несоответствии между возвышенным оперным признанием и пошловатой ситуацией флирта на пароходе. Моряк напевает арию не от любовного томления, а потому что услышал имя Татьяна — и сработал стереотип. Любовь здесь не более чем повод для шутки, а сама ария превращается в сигнал: за праздничным фасадом юбилея скрывается обыденщина и пошлость, которая в итоге и разрушит праздник.
Важно и то, что Татьяна Алексеевна пересказывает эпизод именно поющим голосом. Чехов ремаркой «Поет басом» переводит комедию в музыкальный регистр, подчеркивая абсурд ситуации: жена председателя банка, в день официального торжества, посреди кабинета, напевает оперную любовную арию, обращенную к ней случайным попутчиком. Как отмечают исследователи, чеховский водевиль — это всегда «комедия характеров, воссозданная на основе водевильного происшествия»: герои не слышат друг друга, каждый зациклен на себе, и именно это не дает празднику состояться. Ария Гремина — лишь первая трещина в фасаде: дальше пойдут слезы, скандалы, и финальный адрес с «гамлетовским вопросом» будет зачитан поверх двух стонущих на диване женщин.
Ария Гремина как предвестие в повести «Черный монах»
«Черный монах» — одна из самых загадочных и философски насыщенных повестей Чехова. Магистр Коврин, утомленный и расстроенный нервами, приезжает в имение своего бывшего опекуна Песоцкого и его дочери Тани. В саду, среди цветущих деревьев, он впервые видит черного монаха — призрак, который впоследствии станет его навязчивым видением, символом избранности и одновременно болезненного саморазрушения.
Ария Гремина звучит в пятой главе, когда Коврин, уже увлеченный Таней, «нагнулся к милому, озабоченному лицу и запел тихо: Онегин, я скрывать не стану, безумно я люблю Татьяну...». В исследовательской литературе неоднократно отмечалась «онегинская» ситуация повести: Коврин в восприятии Тани — блестящий, необыкновенный человек, а она — обыкновенная девушка, которая может только преклоняться перед ним, как Татьяна Ларина перед Онегиным. Сама героиня носит имя Татьяна — и это не случайно. Чехов сознательно встраивает «онегинский» код в ткань повести.
Но если в «Юбилее» ария звучала комически, то здесь она несет трагический заряд. Коврин напевает слова Гремина в момент эйфории, когда ему кажется, что любовь естественна и возможна. Однако вся повесть доказывает обратное: любовь Коврина оказывается выдуманной, бредовой, как и сам черный монах. Брак с Таней он позже сочтет ошибкой, сад Песоцких погибнет, Таня будет духовно сломлена, а Коврин умрет в Крыму, в бреду призывая Таню.
Ария Гремина, прозвучавшая как тихое, интимное признание, оборачивается горькой иронией: «безумно я люблю Татьяну» — где «безумно» уже не метафора, а диагноз. Чехов намеренно использует именно оперную цитату, а не пушкинскую: у Пушкина «безумно» — гипербола страсти, у Чайковского — лирический восторг, а у Чехова — буквальное описание душевной болезни. Слово, прошедшее через три текста, накопило смысл, которого не имел ни один из авторов.
Параллель с Пушкиным подкрепляется и точными текстовыми совпадениями. Как замечает исследователь, пушкинский Онегин в своей отповеди Татьяне рисует картину несчастного супружества:
Что может быть на свете хуже
Семьи, где бедная жена
Грустит о недостойном муже...
И эта картина «чрезвычайно близка той, которая дана Чеховым в «Черном монахе»: «Коврину стало скучно», «свою женитьбу на Тане он считал теперь ошибкой». Пушкинские эпитеты «бедная» и «милая» по отношению к Татьяне у Чехова повторяются почти дословно: «Милая Таня», «Бедняжка Таня».
Есть и еще один, совершенно поразительный «онегинский» слой. У Пушкина Татьяна, встретив в лесу черного монаха, испытывает страх и предчувствие несчастья:
Тайну прелесть находила
И в самом ужасе она.
В «Черном монахе» Чехова именно Татьяна Песоцкая становится жертвой наваждения, которое приняло образ монаха. Пушкинская Татьяна боялась черного монаха, а чеховская Татьяна страдает от его последствий: монах является ее мужу, разрушает ее семью и ее жизнь.
Осенью 1893 года, когда Чехов еще работал над «Черным монахом», умер Чайковский. «Известие поразило меня. Страшная тоска... Я глубоко уважал и любил Петра Ильича, многим ему обязан», — писал Чехов. Повесть была опубликована в январе 1894 года — уже без Чайковского, и ария Гремина в ней зазвучала как скрытая эпитафия.
Ария Гремина как ирония судьбы в пьесе «Три сестры»
В «Трех сестрах» — одной из главных пьес Чехова — ария Гремина звучит в третьем действии, в сцене, которая происходит после пожара в городе. Полковник Вершинин, влюбленный в Машу Прозорову, поет: «Любви все возрасты покорны, ее порывы благотворны...» — и смеется. Маша отвечает ему: «Трам-там-там...».
Контекст здесь сложнее, чем в трех предыдущих произведениях. Вершинин — не Гремин. Он не признается в любви жене, как оперный князь; он любит чужую женщину, покоряясь обстоятельствам, и вскоре должен уехать. Ария, которую он напевает, — о зрелой, спокойной, созидательной любви, но его собственная любовь обречена и разрушительна.
Исследователи отмечают, что в словах арии — два автора: Чайковский и Пушкин. У Пушкина «Любви все возрасты покорны» — лишь начало строфы, которая заканчивается горьким выводом:
Но в возраст поздний и бесплодный,
На повороте наших лет,
Печален страсти мертвый след.
Чайковский в либретто (с помощью К.С. Шиловского) переосмыслил пушкинский текст: у него ария звучит как гимн любви, благотворной в любом возрасте. Чехов же, вкладывая эти слова в уста Вершинина, возвращает им пушкинскую двусмысленность. «Благотворны» ли? — спрашивает пьеса. И ответ — смех Вершинина и «трам-там-там» Маши, которые говорят больше, чем любые слова.
Гремин признается в любви к своей жене — Татьяне Греминой, не Лариной. В оперном либретто прямо сказано: «Внимание гостей привлекает появление княгини Греминой». Но Маша — не Татьяна Гремина. Она не обретает счастья в замужестве, как оперная героиня, а наоборот — несчастна в браке с Кулыгиным и обречена на расставание с Вершининым. Маша, которая «играет на рояле чудесно», «почти талантливо», но уже годы не садилась за инструмент, отвечает не музыкой, а обрывком мелодии — «Трам-там-там...». Это и согласие, и бессилие, и защитная ирония. Она не Татьяна Гремина, и Вершинин не Гремин, и их любовь не благотворна, а горестна — «печален страсти мертвый след».
Ария Гремина в «Трех сестрах» — это и мечта о невозможном счастье, и горькая самоирония человека, который знает, что никогда не будет Греминым. Вершинин поет о любви, которая «благотворна», и смеется, потому что его собственная любовь не благотворна ни ему, ни Маше, ни его жене, ни его дочерям. Чехов берет оперный идеал и помещает его в провинциальный губернский город, за тысячи верст от петербургского бала, и идеал не выдерживает встречи с действительностью. Но именно в этом несовпадении и рождается подлинный чеховский драматизм: не катастрофа, не выстрел, а тихая ария, спетая между пожарищем и прощанием навсегда.
История создания оперы «Евгений Онегин»
Идея оперы родилась почти случайно. В мае 1877 года певица Елизавета Лавровская в разговоре с Чайковским между делом предложила: «А что бы взять "Евгения Онегина"?» Мысль показалась композитору дикой, но, пообедав в одиночестве, он вспомнил об «Онегине», увлекся и провел бессонную ночь, результатом которой стал сценарий оперы. Либретто создавалось совместно с поэтом Константином Шиловским; от пушкинского романа Чайковский взял лишь то, что было связано с душевным миром героев, скромно назвав произведение «лирическими сценами».
Работа совпала с тяжелейшим личным кризисом: в 1877 году Чайковский женился на Антонине Милюковой — и увидел в себе Онегина, холодно отвергшего влюбленную девушку. Брак длился чуть больше месяца. Композитор бежал, пытался утопиться, уехал за границу — но оперу не бросил.
Премьера состоялась 17 марта 1879 года в Малом театре в Москве силами учащихся Московской консерватории под руководством Н.Г. Рубинштейна. Постановка не имела большого успеха; критик Цезарь Кюи назвал арию Гремина «банальностью». Но постепенно, как и предсказывал Чайковский, публика «мало-помалу познакомившись с нею, полюбила ее». В 1884 году опера начала триумфальное шествие по императорской сцене; в 1892 году Густав Малер поставил «Онегина» в Гамбурге — первая зарубежная постановка.
Ария Гремина в опере
Ария князя Гремина звучит в третьем действии, на петербургском балу, где Онегин после многолетних странствий встречает Татьяну — теперь жену старого генерала. У Пушкина муж Татьяны — безымянный, «толстый» генерал, фигура почти декоративная. Чайковский и Шиловский превратили его в князя Гремина — благородного, глубокого человека, исполненного достоинства, — и дали ему одну из лучших басовых арий в русской музыке.
Текст арии — смесь пушкинских строк с новыми, написанными либреттистом. У Пушкина «Любви все возрасты покорны» — начало строфы о том, что любовь благотворна лишь юным сердцам, а «в возраст поздний и бесплодный» — «печален страсти мертвый след». Чайковский перевернул смысл: у него любовь благотворна в любом возрасте, и Гремин, «закаленный судьбой боец с седой головой», обретает в ней «жизнь и молодость, да, молодость и счастье». Как справедливо замечают комментаторы, с момента премьеры в 1879 году «целая армия басов спела эту арию десятки тысяч раз», и миллионы слушателей поверили не Пушкину, а Чайковскому — тем более что у Чайковского было «такое мощное средство аргументации, как прекрасная музыка».
Ария исполняется басом, andante sostenuto — спокойно, сдержанно, и в нотах почти на каждой строке стоит pp — pianissimo. Это не страсть, а мудрое, благородное признание. По свидетельству Николая Кашкина, Чайковский говорил, что написал арию в расчете на красивый голос ученика Московской консерватории, впоследствии известного оперного певца.
Полный текст арии
Любви все возрасты покорны
Ее порывы благотворны
И юноше в расцвете лет,
Едва увидевшему свет,
И закаленному судьбой
Бойцу с седою головой.Онегин, я скрывать не стану:
Безумно я люблю Татьяну!
Тоскливо жизнь моя текла...
Она явилась и дала,
Как солнца луч среди ненастья,
Мне жизнь и молодость,
Да, молодость и счастье.Среди лукавых, малодушных,
Шальных, балованных детей,
Злодеев и смешных и скучных,
Тупых, привязчивых судей;
Среди кокеток богомольных,
Среди холопьев добровольных,
Среди вседневных модных сцен,
Учтивых, ласковых измен;
Среди холодных приговоров
Жестокосердной суеты,
Среди досадной пустоты
Расчетов, дум и разговоров, —
Она блистает, как звезда во мраке ночи,
В небе чистом,
И мне является всегда
В сиянье ангела,
В сиянье ангела лучистом!..Любви все возрасты покорны:
Ее порывы благотворны
И юноше в расцвете лет,
Едва увидевшему свет,
И закаленному судьбой
Бойцу с седою головой.Онегин, я скрывать не стану:
Безумно я люблю Татьяну!
Тоскливо жизнь моя текла...
Она явилась и дала,
Как солнца луч среди ненастья,
И жизнь и молодость,
Да, молодость и счастье.
И жизнь, и молодость, и счастье!
Петр Ильич Чайковский