Когда Вера Иосифовна закрыла свою тетрадь, то минут пять молчали и слушали «Лучинушку», которую пел хор, и эта песня передавала то, чего не было в романе и что бывает в жизни.
Рассказ «Ионыч»
В рассказе Чехова «Ионыч» музыка не просто фоновая деталь — она инструмент авторской оценки. Чехов строит сцену первого визита Старцева к Туркиным на резком контрасте трех звучаний: бездарном романе Веры Иосифовны, шумной, «культурной», но пустой игре Котика на рояле и народной песне «Лучинушке», доносящейся из городского сада.
Вера Иосифовна читает гостям роман о том, «как молодая, красивая графиня устраивала у себя в деревне школы, больницы, библиотеки и как она полюбила странствующего художника, — читала о том, чего никогда не бывает в жизни, и все-таки слушать было приятно, удобно, и в голову шли все такие хорошие, покойные мысли, — не хотелось вставать». И сразу после финальной точки — тишина и «Лучинушка», звучащая из сада.
«Лучинушка» — один из важнейших символов рассказа. Она звучит в момент, когда Старцев еще способен слышать живое, настоящее, — до того, как он превратится в Ионыча. В первой главе герой полон сил, идет пешком девять верст, напевает романс Яковлева на слова Дельвига «Когда еще я не пил слез из чаши бытия...». Душа его отзывчива, он чувствует весну — и в природе, и в себе. Именно в этот момент, в паузе между читкой романа и игрой Котика, «Лучинушка» и возникает как голос настоящей жизни — с ее тоской, болью, невыносимостью.
Контраст выстроен многослойно. Романс Яковлева, который мурлычет Старцев по дороге, — это салонная, «доглинкинская» музыка, изящная, но не глубокая. Роман Веры Иосифовны — литературный штамп, сляпанный из клише. Игра Котика — «долбила на рояле», как пишет Чехов, — технически сильная, но не идущая ни в какое сравнение с подлинным чувством. И только «Лучинушка» — народная, безымянная, сложившаяся не в кабинете, а в крестьянской избе — передает то, что недоступно ни салонной литературе, ни салонной музыке.
Чехов «окаймляет» музыкальными мотивами весь сюжет о падении человека. В начале — романс Дельвига и «Лучинушка». В финале — тишина и звон бубенчиков: «От таких развлечений, как театр и концерты, он уклонялся, но зато в винт играл каждый вечер, часа по три, с наслаждением». Музыку заменила «прозаическая тройка с бубенчиками».
В последней главе, когда повзрослевшая Екатерина Ивановна возвращается из Москвы и Старцев снова слышит, как Вера Иосифовна читает роман «о том, чего никогда не бывает в жизни», его реакция уже иная: «Старцев слушал, глядел на ее седую, красивую голову и ждал, когда она кончит. "Бездарен", — решил он о Туркиных». «Лучинушка» здесь не звучит — для Ионыча она больше не существует. Огонек в душе, который мог бы разгореться от одного воспоминания, гаснет: «Старцев вспомнил про бумажки, которые он по вечерам вынимал из карманов с таким удовольствием, и огонек в душе погас». Песня, передававшая «то, что бывает в жизни», осталась за пределами его слуха — потому что и сама жизнь для него уже не более чем механизм накопления.
История песни «Лучинушка»
«Лучинушка» — русская народная протяжная песня, известная с конца XVIII века. Основной мотив — горькая доля молодой женщины, выданной замуж за нелюбимого и живущей в доме мужа под гнетом «злой свекрови». Существуют десятки текстовых вариантов. Первая запись песни принадлежит А.С. Пушкину — он зафиксировал текст в 1830-е годы (опубликован лишь в 1913 году):
Беседа моя, беседушка, беседа смирна!
Во той во беседушке девицы сидят,
Девицы сидят, речи говорят:
«Лучина, лучинушка березовая!
Что же ты, лучинушка, не ясно горишь,
Не ясно горишь, не вспыхиваешь?
Али ты, лучинушка, в печи не была?»
— Я была в печи вчерашней ночи́,
Лихая свекровушка воду пролила,
Воду пролила, меня залила. —
Сестрицы, голубушки, ложитеся спать:
Ложитеся спать, вам некого ждать!
А мне, красной девице, всю ночку не спать —
Кровать убирать, мила дружка ждать;
Убравши кроватушку, сама лягу спать.
Первый сон уснула — без миленького;
Второй сон уснула — без сердечного;
Третий сон уснула — зоря белый день.
Из-под белой зорюшки мой милый идет,
Собольею шубочкой пошумливает,
Пуховою шляпочкой помахивает,
Сафьянны сапожки поскрыпывают;
«Что ж ты, добрый молодец, давно не пришел?»
— Душа красна девица, позамешкался:
С угрюмой женой побранка была,
Журила, бранила тебя и меня.
Тебя, мою душеньку, курвой назвала;
А я ее бил, бил, чуть живу пустил. —
«Не бей, не бей, молодец, угрюмой жены:
С угрюмой женою тебе век вековать,
Со мной, красной девицей, ночку ночевать».
В середине XIX века песня вошла в собрания народных песен: запись Мельгунова, опубликованная в 1879 году, стала квинтэссенцией всех последующих интерпретаций.
Лучина моя, лучинушка березовая!
Что же ты, моя лучинушка, не жарко ты горишь?
Или ты, моя лучинушка, в печи не была?
— Я была в печи, в печи вчерашней ночи;
Лютая моя свекровушка в печку лазила,
В печку она лазила, лазила, воду ставила,
Воду она ставила, ставила, да чугун воды разлила;
Всю меня, лучинушку, все залила.
Одновременно шел процесс «актуализации»: обработка А.Л. Гурилева (1840-е) сократила песню, убрав не только упоминание свекрови, но и всю конфликтную часть:
Лучина, лучинушка березовая,
Что же ты, лучинушка, не ясно горишь?
Не ясно горишь, не вспыхиваешь?
Али ты, моя лучинушка, в печи не была?
Неярко горящая лучина осталась символом несчастной жизни — и этого оказалось достаточно для широкой концертной популярности. Песня перешла из женского репертуара в мужской (ее пели Ф.И. Шаляпин и другие исполнители-мужчины), из семейно-бытовой — в медитативно-лирическую.
Важно понимать: у «Лучинушки» нет одного «канонического» текста — это народная песня, и каждый вариант несет свой смысловой акцент. Ниже — два текста, которые помогают раскрыть чеховский эпизод: народная основа с бытовым конфликтом и концертная обработка, близкая к тому, что мог слышать Старцев в городском саду.
Лучинушка (народный вариант)
Лучина, лучинушка березовая,
Что же ты, моя лучинушка, не ясно горишь?Не ясно горишь ты, не вспыхиваешь.
Али ты, моя лучинушка, в печи не была?Я была, была в печи вчерашней ночи.
Лихая твоя свекровушка в печку лазила.Лихая твоя свекровушка воду пролила,
А меня, бедную лучинушку, да водой залила.Подружки мои, подруженьки, ложитеся спать.
Ложитесь-ка спать, вам некого ждать.А мне, молодешенькой, всю ночку не спать,
Ох, ноченьку не спать мне, свово мужа ждать.
В этом варианте — вся тяжесть крестьянского женского быта: свекровь лютая, муж нелюбимый, жизнь — тускло горящая лучина, которую вот-вот зальют водой. Образ угасающего огонька становится метафорой угасающей жизни. Именно этот мотив и подхватывает Чехов: в «Ионыче» песня звучит как голос подлинной, горькой правды — в противовес «красивой», но неживой салонной культуре дома Туркиных.
Лучинушка (концертный вариант)
Ты гори, моя лучина,
Догорю с тобой и я!
Доля ты моя, кручина —
Нет отрады у меня.Что мне жить-то на свете,
Коль нет радости мне нигде?
Гори, гори, моя лучина,
Догорю с тобой и я.
Это уже не бытовая жалоба, а медитативный, почти философский вздох — именно такой «очищенный» вариант легко становился хоровым номером в городском саду и хорошо вписывался в чеховскую антитезу: «роман о том, чего не бывает в жизни» против песни, которая передает «то, что бывает в жизни». Из песни ушел конкретный быт, но осталась суть — боль и тоска, которые невозможно выдумать.
Параллельно возникла другая «Лучинушка» — на стихи Н.А. Панова «Ночь темна-темнешенька» (1896), с припевом «Лучина-лучинушка, неясно горит», которая в народной среде стала популярнее оригинала:
Ночь темна-темнешенька,
В доме тишина;
Я сижу, младешенька,
С вечера одна.
Словно мать желанная
По сынке родном,
Плачет неустанная
Буря под окном.
До земли рябинушка
Гнется и шумит...
Лучина-лучинушка
Не ясно горит.Затянуть бы звонкую
Песенку живей,
Благо, пряжу тонкую
Прясть мне веселей,
Да боюся батюшку
Свекра разбудить
И свекровь-то матушку,
Этим огорчить.
Муженек-детинушка
Беззаботно спит...
Лучина-лучинушка
Не ясно горит.Хорошо девицею
Было распевать,
Горько молодицею
Слезы проливать.
Отдали несчастную
В добрую семью,
Загубили красную
Молодость мою.
Мне лиха судьбинушка
Счастья не сулит...
Лучина-лучинушка
Не ясно горит.Я ли не примерная
На селе жена?
Как собака верная,
Мужу предана.
Я ли не охотница
Жить с людьми в ладу?
Я ли не работница
В летнюю страду?
От работы спинушка
И теперь болит...
Лучина-лучинушка
Не ясно горит.Милые родители,
Свахи и родня!
Лучше бы мучители
Извели меня:
Я тогда не стала бы
Сетовать на вас,
Сладко ли вам жалобы
Слышать каждый раз?
Ах, тоска-кручинушка
Сердце тяготит.
Лучина-лучинушка
Не ясно горит.
Родственный романс «То не ветер ветку клонит»
Наконец, следует различать собственно народную «Лучинушку» и романс «То не ветер ветку клонит» (музыка А.Е. Варламова, стихи С.С. Стромилова, 1840-е), который в быту тоже называли «Лучинушкой». Его полный текст:
То не ветер ветку клонит,
Не дубравушка шумит —
То мое, мое сердечко стонет,
Как осенний лист дрожит.Извела меня кручина,
Подколодная змея!
Догорай, гори, моя лучина,
Догорю с тобой и я!Я не стану себя мучить,
Я не стану тосковать,
Я хочу сегодня ж быть
У миленького опять.Полно, полно мне тужить,
Полно плакать и вздыхать,
Я хочу сегодня быть
У миленького опять.
Этот романс стал одним из самых известных в русском репертуаре, но к народной «Лучинушке» имеет лишь опосредованное отношение: финальные строки «Догорай, гори, моя лучина, догорю с тобой и я» — прямая отсылка к фольклорному образу, но все остальное — авторская, салонная лирика.
«Лучинушка» в «Ионыче»
У Чехова «Лучинушку» исполняет хор песенников в городском саду, в сопровождении оркестра. Исследователь В.В. Строганов обращает внимание на важную деталь: в рассказе исполнение песни оторвано и от конкретной жизненной ситуации (женской судьбы), и от народного быта — это уже факт искусства, концертный номер. С одной стороны, это делает «Лучинушку» антитезой салонной литературе Веры Иосифовны. С другой — в самой народной песне, прошедшей через концертную обработку, уже есть элемент эстетизации, дистанцирования от жизни.
Но Чехову важен не фольклористический аспект, а восприятие героя. Старцев слышит «Лучинушку» как «то, что бывает в жизни», — и именно в этом слухе, в этой способности отзываться на подлинное, залог его человечности. Песня предвосхищает несчастливое развитие отношений Старцева и Екатерины Ивановны: то, «что бывает в жизни» — несчастливый брак, нелюбимый муж, «свекровь лютая», — служит антитезой влюбленности и мечтам героев. Недаром образ тускло горящей лучины в песне — это метафора угасания, которая прямо перекликается с чеховским «огонек в душе погас».
В финале рассказа, когда Ионыч, «ожирев, тяжело дыша и уже откинув назад голову», едет на тройке с бубенчиками, — от былой чуткости не остается и следа. «Лучинушка» не звучит. Душа, некогда способная слышать голос настоящей жизни, погребена «в располневшей плоти». Песня, передававшая то, «что бывает в жизни», осталась в первой главе — вместе с молодым доктором Старцевым, который шел пешком девять верст и пел романсы.