— Научите же... Скажите мне что-нибудь убедительное. Хоть одно слово скажите.
— Одно слово? Извольте: тарарабумбия.
<...>
— Тара... ра... бумбия... — запел он вполголоса. — Тара... ра... бумбия! И неожиданно взял ее за талию.
<...>
Потом он посадил ее к себе на одно колено и, качая как ребенка, запел: — Тара... рабумбия... Тара... рабумбия!
Рассказ «Володя большой и Володя маленький»
* * *
Ирина. А вам надо бы изменить жизнь, голубчик. Надо бы как-нибудь.
Чебутыкин. Да. Чувствую. (Тихо напевает.) Тарара... бумбия... сижу на тумбе я...
Кулыгин. Неисправим Иван Романыч! Неисправим!
<...>
Чебутыкин (читает газету и тихо напевает). Тара-ра... бумбия... сижу на тумбе я...
<...>
Чебутыкин (в глубине сцены садится на скамью). Утомился... (Вынимает из кармана газету.) Пусть поплачут... (Тихо напевает.) Та-ра-ра-бумбия... сижу на тумбе я... Не все ли равно!
<...>
Чебутыкин (тихо напевает). Тара... ра... бумбия... сижу на тумбе я... (Читает газету.) Все равно! Все равно!
Пьеса «Три сестры»
«Тарарабумбия» — русская транскрипция припева популярной эстрадной песенки «Ta-ra-ra Boom-de-ay», которая в начале 1890-х годов обошла весь мир, став хитом мюзик-холлов Америки, Англии и Франции. Антон Павлович Чехов использовал этот мотив в двух произведениях — рассказе «Володя большой и Володя маленький» (1893) и пьесе «Три сестры» (1900), и в обоих случаях «тарарабумбия» превратилась из беззаботного кабацкого напева в горький символ жизненной пустоты и экзистенциального безразличия.
«Тарарабумбия» в рассказе «Володя большой и Володя маленький»
Рассказ написан в 1893 году — всего через год после лондонской постановки песенки. Героиня, Софья Львовна, молодая женщина, вышедшая замуж за немолодого полковника Ягича, пытается поговорить со своим давним поклонником Володей (Володей маленьким) о смысле жизни. Она просит его сказать хоть одно убедительное слово, помочь ей измениться — и в ответ слышит издевательское: «Одно слово? Извольте: тарарабумбия». Позже, когда Софья Львовна снова заговаривает о душе, о вечной жизни, о желании «стать человеком», Володя отвечает ей тем же — и, напевая «тарарабумбию», берет ее за талию. А в конце сцены, получив «то, что ему нужно было», он сажает ее к себе на колено и качает, как ребенка, повторяя: «Тара... рабумбия... Тара... рабумбия!»
Здесь «тарарабумбия» работает как жест абсолютного пренебрежения: герой сводит сокровенные, выстраданные мысли женщины к пустой, ничего не значащей реплике. Песенка, бывшая в мюзик-холле гимном эмансипации и легкомыслия, у Чехова становится инструментом духовного унижения.
«Тарарабумбия» в пьесе «Три сестры»
В «Трех сестрах» «тарарабумбию» напевает Иван Романович Чебутыкин — военный доктор, человек, утративший смысл жизни. Согласно авторской ремарке, в четвертом действии — одном из самых драматичных во всей пьесе — Чебутыкин находится «в благодушном настроении, которое не покидает его в течение всего акта». Пока остальные герои прощаются, стреляются и плачут, он читает газету, отвечает на вопросы ленивыми «пускай!» и «пустяки» и тянет загадочное слово.
Впервые песенка звучит в третьем действии. Ирина предлагает Чебутыкину изменить жизнь — и он тихо напевает в ответ: «Тарара... бумбия... сижу на тумбе я...» Кулыгин тут же комментирует: «Неисправим Иван Романыч! Неисправим!» Позже в том же действии Чебутыкин снова тихо напевает, читая газету: «Тара-ра... бумбия... сижу на тумбе я...»
Но наиболее пронзительно «тарарабумбия» звучит в финале пьесы, когда на дуэли убит барон Тузенбах — человек, которого любила Ирина. Чебутыкин сообщает об этом, садится в глубине сцены и:
Чебутыкин. Утомился... (Вынимает из кармана газету.) Пусть поплачут... (Тихо напевает.) Та-ра-ра-бумбия... сижу на тумбе я...
И еще раз, в самом конце, после прощального монолога Ольги:
Чебутыкин. Та-ра-ра-бумбия... сижу на тумбе я... Не все ли равно! (Читает газету.)
Смысл «тарарабумбии» у Чехова
Литературовед Мирон Петровский назвал «тарарабумбию» Чебутыкина «диалогической дырой»: она «зияет на месте некоего текста, которого нет. Нет и подтекста, поскольку Чебутыкин не умеет выразить своих чувств не только в словах, а и даже в мыслях. Но место этой "дыры" в диалогической и сюжетной структуре пьесы настолько точно — настолько ясно, какие слова должны были бы здесь прозвучать, — что и пошлая, глупая чебутыкинская "тарарабумбия" наполняется для зрителя внятным трагифарсовым смыслом».
В обоих чеховских текстах «тарарабумбия» выполняет одну и ту же функцию: сбивает пафос собеседников, сводит их сокровенные мысли к пустой, ничего не значащей реплике, чепухе. В рассказе это можно трактовать как проявление жестокости и цинизма Володи. В пьесе — сложнее: Чебутыкин не столько циничен, сколько сломлен. Он сравнивает себя со старой птицей, которая больше не может летать. В том же действии он повторяет — с утомительной настойчивостью — «все равно», пытаясь убедить не столько окружающих, сколько себя самого .
Его знаменитая фраза из третьего действия: «Может быть, нам только кажется, что мы существуем, а на самом деле нас нет», напрямую связана с «тарарабумбией». Песенка становится звуковым воплощением этой метафизической пустоты. Чебутыкин — человек, который «не читал, совсем не читал» Шекспира, который разбил дорогие часы и не придал этому значения, который за четверть века позабыл все, что знал о медицине, — использует «тарарабумбию» как единственный доступный ему язык. Там, где другие герои цитируют Пушкина или рассуждают о будущем человечества, Чебутыкин выводит этот мотив — и в нем, как в кривом зеркале, отражается вся пошлость и безысходность провинциального существования.
История создания песенки
Первое документированное исполнение «Ta-ra-ra Boom-de-ay» относится к 1891 году в Бостоне (США). Песенку сочинил для водевиля «Tuxedo» американец Генри Сейерс. Однако позже он признал, что не сам ее написал, а записал то, что в 1880-е годы напевала в публичном доме негритянская певица Мама Лу. В 1930-е годы дошло до суда — и тот постановил считать песню народной.
Оригинальный английский текст (первый куплет с припевом) выглядел так:
A smart and stylish girl you see,
Belle of good society
Not too strict but rather free
Yet as right as right can be!
Never forward, never bold
Not too hot, and not too cold
But the very thing,
I'm told,
That in your arms you'd like to hold.Chorus: Ta-ra-ra Boom-de-ay! (повторяется 8 раз)
* * *
Умная и стильная девушка,
Красавица из хорошего общества
Не слишком строгая, а скорее свободная
И в то же время настолько правильная,
Насколько это вообще возможно!
Никогда не дерзкая, никогда прямолинейная
Не слишком горячая и не слишком холодная
Но то, что нужно,
Мне говорили,
что ты хотел бы держать меня в своих объятиях.Припев: Та-ра-ра-бум-де-ай! (повторяется 8 раз)
В песне девушка хвастается своей воспитанностью и одновременно намекает на доступность — классический прием кафешантанного шансона, где солистка строит выступление по схеме загадки, настаивая на своей «невинности» при вполне провокационном содержании.
В 1892 году песенка попала в Лондон, где певица Лотти Коллинз исполняла ее в шоу «Мисс Хелиетт» с оглушительным успехом — припев повторялся восемь раз, и после этих выступлений Коллинз прозвали «мисс Та-ра-ра-бумбия». Сначала песенка исполнялась в рождественском представлении («pantomime»), разыгрывавшем старинную балладу о мальчике-простолюдине, ставшем лордом-мэром Лондона. Затем она перекочевала в другое шоу — бурлеск по мотивам сказки о Золушке («Cinder Ellen Up Too Late»).
В том же году песенка пришла в Париж, где ее стала исполнять певица Эмили-Мари Бушо (псевдоним — Полер, «Полярная звезда»), звезда варьете «Фоли-Бержер», запечатленная на картинах Тулуз-Лотрека. Французский вариант назывался «Tha-ma-ra-boum-di-hé». Парижская певичка, как и ее английская предшественница, настаивает на своей «невинности» и монастырском воспитании — типичный эротический вызов, облеченный в форму «похвального слова».
В России «тарарабумбия» появилась в 1890-х годах — транзитом через Францию, скорее всего, через Германию и/или Польшу. Это был слегка перелицованный запев и припев кафешантанного шансона («шансонетки»). Песенка мгновенно завоевала бешеную популярность и спустилась с «верхних» этажей массовой культуры до самых ее низов.
При этом в России жанровые дороги песенки разошлись. Одни варианты приобрели характер кабацких или балаганных частушек, другие — жестокого романса. Третье ответвление дало жанр военного марша — что для чеховских «Трех сестер» немаловажно: русские постановки пьесы, от МХАТовской у Станиславского до театра «Современник» у Г. Волчек, шли на музыкальном фоне военного оркестра. Слова менялись в зависимости от жанра, но сам припев — «тарарабумбия» — не переделывался и не переводился: «заумный», непонятный припев добавлял песенке эвфемистического эротизма и «иностранного» шика.
Русский вариант текста, по-видимому наиболее близкий к тому, что имел в виду Чехов, звучал так:
Тарарабумбия,
Сижу на тумбе я,
Сижу невесел я,
И ножки свесил я.Тарарабумбия,
Сижу на тумбе я,
И горько плачу я,
Что мало значу я...
Если в англо- и франкоязычных версиях песню исполняли молодые девушки, то в России лирическим героем «тарарабумбии» стал пьяница, размышляющий о собственной ничтожности — условно говоря, «маленький человек» русской классики. Строки «и горько плачу я, что мало значу я» из русского варианта — это уже экзистенциальный пафос, плохо вяжущийся с малопристойными шантанными куплетами.
Чехов, вероятно, не слышал шансонетку в оригинале — но «схватил ее смысл в чьем-то пересказе верно». Он взял модный, легкомысленный кабацкий мотив и превратил его в один из самых пронзительных символов русской драматургии: символ бессмысленности, безразличия и неспособности человека сказать главное в тот момент, когда оно нужнее всего. «Тарарабумбия» Чебутыкина — это не просто песенка пьяного доктора. Это зияющая пустота на месте слов, которые так и не были сказаны.