В это время за дверью послышались громкие аплодисменты и симпатичный голос княжны Рожкиной, певшей «Я вновь пред тобою...». У секретаря затрепетало под сердцем. Муки Тантала были ему не по силам.
Рассказ «Тряпка»
* * *
Девица с правильным, но вечно испуганным и удивленным лицом. Купеческая дочка. Вместе с 200 тыс. приданого внесла в мой дом и свою убийственную привычку играть гаммы и петь романс «Я вновь пред тобою...» Когда она не спала и не ела, она играла, когда не играла, то пела. Гаммы вытянули из меня все мои бедные жилы (я теперь без жил), а слова любимого романса «стою очарован» пелись с таким возмутительным визгом, что у меня в ушах облупилась вся штукатурка и развинтился слуховой аппарат.
Рассказ «Мои жены»
* * *
Не успеешь ты привыкнуть к комарам, как в зале супруга начинает со своими тенорами разучивать романсы. Днем спят, а по ночам к любительским концертам готовятся. О боже мой! Тенора — это такое мучение, что никакие комары не сравнятся. Отец семейства делает плачущее лицо и поет: — «Не говори, что молодость сгубила... Я вновь пред тобою стою очарован». О, по-о-одлые! Всю душу мою вытянули!
Рассказ «Один из многих»
* * *
Не успеешь привыкнуть к комарам, как новая казнь египетская: в зале супруга начинает со своими тенорами романсы разучивать. Днем спят, а по ночам к любительским концертам готовятся. О, боже мой! Тенора — это такое мучение, что никакие комары не сравнятся. (Поет.) «Не говори, что молодость сгубила...» «Я вновь пред тобою стою очарован...» О, по-о-одлые! Всю душу мою вытянули!
Водевиль «Трагик поневоле»
* * *
Боркин (делает ручную гимнастику). Не могу без движений... Мамаша, что бы такое особенное выкинуть? Марфа Егоровна, я в ударе... Я экзальтирован! (Поет.) «Я вновь пред тобою...»
Пьеса «Иванов»
Дорн (напевает). «Я вновь пред тобою...» Если в обществе любят артистов и относятся к ним иначе, чем, например, к купцам, то это в порядке вещей. Это — идеализм.
* * *
Дорн. Ничего. Это, должно быть, в моей походной аптеке что-нибудь лопнуло. Не беспокойтесь. (Уходит в правую дверь, через полминуты возвращается.) Так и есть. Лопнула склянка с эфиром. (Напевает.) «Я вновь пред тобою стою очарован...»
Пьеса «Чайка»
В рассказе «Тряпка» (1885) секретарь провинциальной газеты «Гусиный вестник» Пантелей Диомидыч Кокин идет на вечеринку к фабриканту Блудыхину, но его не пускают — хозяин обиделся на газетную рецензию. Стоя у закрытой двери, Кокин слышит, как княжна Рожкина поет «Я вновь пред тобою...» — и у него «затрепетало под сердцем». Романс звучит из-за барьера — физического и социального. Кокин не просто хочет на вечеринку; он жаждет принадлежать к тому кругу, где поют такие романсы, где есть «симпатичные голоса» и аплодисменты. Цитата работает как метонимия всей культуры, к которой герой тянется, но доступа к которой лишен. Романс для него — не эстетический выбор, а клише, знак принадлежности к «хорошему обществу».
В рассказе «Мои жены» (1885) — пародии на оперетту Оффенбаха — четвертая жена Рауля, купеческая дочка, «вместе с 200 тыс. приданого внесла в его дом и свою убийственную привычку играть гаммы и петь романс "Я вновь пред тобою..."». Герой признается, что романс был его любимым — пока жена не стала петь его ежедневно «с таким возмутительным визгом, что у него в ушах облупилась вся штукатурка и развинтился слуховой аппарат». Именно эта пытка становится мотивом к убийству. Комический эффект строится на контрасте: возвышенно-элегический текст о стоянии очарованным перед возлюбленной сводится к бытовому кошмару — гаммам, визгу, облупившейся штукатурке. Романс, некогда выражавший подлинное чувство, превращается в орудие пытки, а любимая мелодия — в раздражитель.
В рассказе «Один из многих» (1887) и в водевиле «Трагик поневоле» (1889), переработанном из того же рассказа, страдалец-дачник жалуется на тяготы жизни. Комары — не самое страшное: ночные репетиции жены с тенорами мучают сильнее. Герой «делает плачущее лицо» и поет: «Не говори, что молодость сгубила... Я вновь пред тобою стою очарован». Чехов объединяет два романса: некрасовский «Тяжелый крест достался ей на долю» (в бытовой версии — «Не говори, что молодость сгубила») и красовский «Я вновь пред тобою...». Оба звучат из-за стены, оба — не выбор героя, а навязанная ему акустическая среда. Романс — примета дачного быта, символ обывательской рутины, от которой герой готов бежать хоть на тот свет.
В водевиле рассказ переводится в театральную плоскость. Ремарка «(Поет)» превращает цитату в перформанс: зритель не воображает романс, а слышит его — фальшивый, утрированный, с растянутыми гласными («по-о-одлые!»). Толкачов пародирует не только теноров, но и саму цыганскую манеру исполнения с ее экспрессивным растягиванием звуков. Исследовательница С.С. Яницкая отмечает, что восклицание Толкачова, произносимое «вслед за пропетыми строками, воспроизводит свойственное экспрессивной цыганской манере растягивание звуков и, усиленное междометием, имитирует эмоциональный эффект воздействия "цыганских" романсов на слушателя».
Дальше монолог эскалируется: «вдруг в глазах помутнится, вдруг вскочишь, бегаешь как угорелый по всему дому и кричишь: "Крови жажду! Крови!"» — это прямая цитата из шекспировского «Отелло» (акт III, сцена 3), и Яницкая справедливо видит в ней сигнал о «предстоящей трагикомической развязке ссоры». Парный романс «участвует в создании фарсового подтекста, которым полностью нивелируется трагический пафос решительных намерений "дачного мужа"». Когда «Трагик поневоле» вошел в собрание сочинений, Чехов исключил рассказ «Один из многих» из томов прозы, пояснив: «Рассказ мой "Один из многих" есть не что иное, как сокращенный водевиль "Трагик поневоле"».
Пьеса «Иванов» существует в двух редакциях: первая — «Комедия в 4 действиях и 5 картинах», написанная в 1887 году для театра Корша; вторая — «Драма в 4 действиях», переработанная в 1888—1889 годах для Александринского театра и журнала «Северный вестник». Разница между редакциями существенная: из комедии ушла откровенно фарсовая сцена последнего акта, финал стал драматическим (Иванов застрелился вместо тихой естественной смерти), монолог Иванова был переписан. Но сцена с Боркиным и романсом сохранилась в обеих редакциях — с минимальными изменениями. Во втором действии, в доме Лебедевых, входит Боркин — дальний родственник и управляющий Иванова, делец, пройдоха, «душа общества»:
Боркин (делает ручную гимнастику). Не могу без движений... Мамаша, что бы такое особенное выкинуть? Марфа Егоровна, я в ударе... Я экзальтирован! (Поет.) «Я вновь пред тобою...»
Романс слетает с уст Боркина легко и необязательно — как щелчок, как поза, как опереточный фасад. Боркин только что вошел, раскланялся с дамами, вручил фейерверки — и тут же заводит романс, обращаясь к молодой вдове Бабакиной (Марфе Егоровне), у которой в том же действии будет выклянчивать 2300 рублей. В первой редакции (комедия) Боркин после этих слов садится за пианино и дает аккорд — романс буквально звучит как музыкальный фон для его деловых ухаживаний. Во второй (драма) этот жест убран, общая тональность драматичнее, но Боркин остается Боркиным: его романс — все та же маска, надетая на деловой расчет.
С.С. Яницкая точно формулирует функцию этой цитаты: «По принципу смысловой противоположности истинные намерения деловитого пошляка Боркина хорошо оттеняет содержание романса». Слова Красова гласят: «Я вновь пред тобою стою очарован, / И в ясные очи гляжу... / И думаю: ангел! какою ценою / Куплю дорогую любовь...» — а Боркин, напевая, уже готовится «купить дорогую любовь», но не любовью, а деньгами Бабакиной, и не ценою души, а ценою фейерверков и комплиментов. Контраст между элегической лирикой Красова и циничной предприимчивостью Боркина создает характерный чеховский эффект — ироническое снижение романсового пафоса.
В «Чайке» (1896) романс работает как камуфляж. Доктор Дорн поет «Я вновь пред тобою...» дважды, и оба раза функция цитаты меняется до неузнаваемости.
В первом действии Дорн напевает романс полушутя, в ответ на ревность Полины Андреевны, которая упрекает его в том, что он увлечен разговором с Аркадиной. «Я вновь пред тобою...» слетает с его губ как отговорка, как мягкий отпор: дескать, я 55-летний врач, оставьте ваши подозрения. За романсом здесь — ничего, кроме привычки напевать ходячие мелодии; это бытовой жест, не более.
В финале, в четвертом действии, все иначе. За сценой раздается выстрел: Треплев покончил с собой. Дорн уходит проверить и возвращается с объяснением: «Это, должно быть, в моей походной аптеке что-нибудь лопнуло», и тут же напевает: «Я вновь пред тобою стою очарован...». Романс, который в первом действии был бытовой шуткой, теперь становится маской, за которой скрывается катастрофа. Дорн поет, чтобы скрыть от Аркадиной правду, чтобы дать себе секунду собраться с мыслями, чтобы заполнить тишину между выстрелом и тем моментом, когда он сможет отвести Тригорина в сторону и сказать: «Дело в том, что Константин Гаврилович застрелился...»
Один и тот же романс в начале и в конце пьесы, но как различна его функция. В первом действии он маскирует ничто, в четвертом — смерть. «Чайка» — поворотная точка в отношении Чехова к романсу. Если в ранних рассказах и в «Иванове» романс был знаком обывательщины и фальши, то здесь он становится инструментом драматургической конструкции: одна и та же цитата, повторенная в начале и в финале, обрамляет пьесу и меняет смысл от акта к акту. Романс перестает быть приметой быта и становится носителем скрытого подтекста — тем самым «вторым планом», который через несколько лет определит всю чеховскую драматургию, от «Трех сестер» до «Вишневого сада».
История создания романса
Стихи, на которые был написан романс, принадлежат Василию Ивановичу Красову (1810—1854) — поэту-лирику, другу Белинского, выходцу из кружка Станкевича. Красов прожил короткую и трудную жизнь: провинциальный семинарист, выпускник Московского университета, неудачный защитник диссертации, бедный учитель гимназии, потерявший жену от чахотки и сам умерший от той же болезни в крайней нужде. Его единственный сборник стихотворений вышел посмертно в 1860 году, да и тот почти полностью сгорел при пожаре.
Стихотворение, ставшее романсом, изначально называлось «Стансы» и начиналось строкой «Опять пред тобой я стою очарован...». Еще 3 декабря 1840 года Красов писал Белинскому:
Скоро выйдет пьеса, которой первый стих: «Когда очарован стою пред тобою», и последний куплет так:
О нет! — но, мой жребий предав в твою волю,
Я б стал об одном лишь молить:
Ты жизнь мою, жизнь мою — горькую долю
Заставь меня вновь полюбить.
Стихотворение было опубликовано в «Отечественных записках» в 1842 году. Первая строка в публикации — «Опять пред тобой я стою очарован...». В романсном быту она трансформировалась: «Опять» превратилось в «Я вновь», «пред тобой» — в «пред тобою», а «На черные кудри гляжу» — в «И в ясные очи гляжу».
Интересные факты
- По свидетельству современников, Красов вручил это стихотворение Белинскому на прощание, и Белинский преподнес его своей невесте Марии Васильевне Орловой. Таким образом, стихи о любви и очаровании, ставшие популярнейшим бытовым романсом, изначально были связаны с конкретным романтическим сюжетом — сватовством Белинского.
- Автор музыки романса до сих пор не установлен. Романс жил в устной традиции, его пели по нотным изданиям, расходившимся без указания авторства мелодии. Впервые романс был записан на грампластинку в конце XIX века. В середине XX века широкую популярность получила запись в исполнении Марии Наровской.
- Красов был дружен с Лермонтовым более десяти лет. В последний раз они встретились в Москве, когда Лермонтов уезжал на Кавказ — в том самом армейском мундире и кавказском кивере. Красов вспоминал: «Я не видал Лермонтова десять лет — и как он изменился! Целый вечер я не сводил с него глаз... Он был грустен, и когда уходил из собрания в своем армейском мундире и кавказском кивере, у меня сжалось сердце — так мне жалко его было!»
- Романс иногда ошибочно приписывают Пушкину — вероятно, потому, что у Пушкина есть собственные стихотворения под названием «Романс» и «Стансы», а начальная строка «Я вновь пред тобою...» по ритмико-интонационному складу напоминает пушкинскую элегическую манеру. Но к Пушкину этот текст не имеет никакого отношения. Это популярный бытовой романс 1840-х годов на стихи второстепенного, но искреннего и одаренного поэта кружка Станкевича, которого Чернышевский назвал «едва ли не лучшим из наших второстепенных поэтов».
- Василий Красов умер в сентябре 1854 года в возрасте 44 лет. Похоронен на Ваганьковском кладбище, но могила утрачена. Его стихотворения, изданные посмертно П.В. Шейном в 1860 году, почти все погибли при пожаре. Из всего поэтического наследия в массовой памяти сохранился один романс — тот самый, что зазвучал со страниц чеховских рассказов и пьес.
Полный текст стихотворения и романса
Стихотворение прошло путь от авторского оригинала к бытовому романсу, и текст при этом заметно изменился. Ниже — оба варианта:
Стихотворение «Стансы»
Опять пред тобой я стою очарован,
На черные кудри гляжу, —
Опять я тоской непонятной взволнован
И жадных очей не свожу.Я думаю: ангел! какою ценою
Куплю дорогую любовь?
Отдам ли я жизнь тебе с жалкой борьбою,
С томленьем печальных годов?..О нет! но, святыней признав твою волю,
Я б смел об одном лишь молить:
Ты жизнь мою, жизнь мою — горькую долю
Заставь меня вновь полюбить!(1841)
Романс «Я вновь пред тобою...»
Я вновь пред тобою стою очарован,
И в ясные очи гляжу;
И вновь, непонятной тоскою взволнован,
Я жадных очей не свожу.И думаю: ангел! какою ценою
Куплю дорогую любовь?
Отдам ли я жизнь с непонятной тоскою,
С томленьем прошедших годов?Признав, как святыню, во всем твою волю,
Могу об одном лишь молить,
Чтоб ты мою жизнь, мою горькую долю
Заставила вновь полюбить.
Различия в текстах заметны на каждом шагу: «Опять» — «Я вновь», «На черные кудри» — «И в ясные очи», «тоской непонятной» — «непонятной тоскою», «с жалкой борьбою» — «с непонятной тоскою», «печальных годов» — «прошедших годов», «Заставь меня» — «Заставила». В романсной версии исчезли авторские тире и отточия, сглажена пунктуация, исчезло прямое обращение «тебе» — лирический субъект стал более обобщенным, а чувство — более «гладким», приспособленным для пения. Зато появилась нежная, мелодическая плавность, которая и позволила тексту уйти в народ.
Василий Красов