В гостиной в это время Таня — сопрано, одна из барышень — контральто и молодой человек на скрипке разучивали известную серенаду Брага. Коврин вслушивался в слова — они были русские — и никак не мог понять их смысла. Наконец, оставив книгу и вслушавшись внимательно, он понял: девушка, больная воображением, слышала ночью в саду какие-то таинственные звуки, до такой степени прекрасные и странные, что должна была признать их гармонией священной, которая нам, смертным, непонятна и потому обратно улетает в небеса.
<...>
Вдруг в нижнем этаже под балконом заиграла скрипка, и запели два нежных женских голоса. Это было что-то знакомое. В романсе, который пели внизу, говорилось о какой-то девушке, больной воображением, которая слышала ночью в саду таинственные звуки и решила, что это гармония священная, нам, смертным, непонятная... У Коврина захватило дыхание, и сердце сжалось от грусти, и чудесная, сладкая радость, о которой он давно уже забыл, задрожала в его груди.
Повесть «Черный монах»
Серенада Брага — произведение итальянского композитора и виолончелиста Гаэтано Брага (1829—1907). Ее сюжет: девушка слышит в саду таинственные звуки, «гармонию священную», которая непонятна смертным и «обратно улетает в небеса». Чехов слышал серенаду Брага в Мелихове в исполнении Л.С. Мизиновой (фортепиано) и И.Н. Потапенко (скрипка) — и запомнил ее на всю жизнь.
Серенада Брага появляется в «Черном монахе» дважды — и оба раза в ключевые моменты сюжета. Первый раз — во второй части повести, в гостиной усадьбы Песоцких. Таня (сопрано), одна из барышень (контральто) и молодой человек на скрипке разучивают серенаду. Коврин вслушивается в слова и понимает их смысл: девушка, больная воображением, слышит в саду таинственные звуки, «гармонию священную», которая «обратно улетает в небеса». Сразу после этого у Коврина «глаза начали закрываться», он встал в изнеможении — и вскоре увидел черного монаха, идущего по ржаному полю. Музыка становится предвестием галлюцинации: героиня серенады слышит голоса, которых нет, — точно так же Коврин увидит монаха, которого нет.
Второй раз — в финале повести, в ялтинской гостинице. Коврин, уже смертельно больной, читает письмо Тани, полное проклятий и горечи. И вдруг из нижнего этажа под балконом заиграла скрипка и запели два женских голоса — та самая серенада Брага. «У Коврина захватило дыхание, и сердце сжалось от грусти, и чудесная, сладкая радость, о которой он давно уже забыл, задрожала в его груди». Музыка воскрешает в нем пережитое — и снова предваряет встречу с монахом. Коврин вновь верит, что он гений, зовет Таню, видит себя в саду, но монах констатирует недостигнутость счастья. Коврин умирает.
Таким образом, серенада становится лейтмотивом повести — музыкальным камертоном, настраивающим и героя, и читателя на мистический лад. Героиня серенады слышит «гармонию священную», которая «непонятна смертным» и «обратно улетает в небеса», — и эта формула прямо предвосхищает историю Коврина: его видения, как и звуки серенады, прекрасны, но недоступны пониманию окружающих. Они «прилетают» из иного мира — и туда же возвращаются, уводя за собой и героиню серенады, и самого Коврина.
Чеховский Коврин, признаваемый окружающими душевнобольным, прямо противопоставлен «больной воображением» девушке из «Валахской легенды»: она слышит таинственные голоса, которые для него, Коврина, на первых порах не существуют, — но затем он начинает слышать свои собственные. Параллель прозрачна: и девушка из серенады, и Коврин воспринимают то, чего нет, — но их отношение к этому разное. Девушка следует за звуками, уходит «на небеса». Коврин же, напротив, видения монаха истолковывает как знак своей избранности, гениальности — и именно это его губит.
В серенаде Брага, по наблюдению исследователей, музыка — «не любовный зов, а зов потусторонних голосов, голосов смерти». В отличие от героев гетевского «Лесного царя», сопротивляющихся зову смерти, героиню «Валахской легенды» притягивает зов другого мира. И Коврин в этом смысле ближе к героине серенады, чем ему кажется: его тяга к «бессмертию», к «вечной правде» — это тоже зов, уводящий от реальности.
Гаэтано Брага и создание «Серенады»
Гаэтано Брага (1829—1907) — итальянский композитор и виолончелист, уроженец городка Джулианова в Абруццо. Родители готовили его к духовной карьере, но в 1840 году, по настоянию герцогини Атри Джулии Колонна, отец позволил мальчику стать музыкантом. В 1841 году Гаэтано поступил в колледж Сан-Пьетро-а-Майелла в Неаполе, где его наставником был Саверио Меркаданте. К четырнадцати годам он овладел виолончелью настолько, что получил прозвище maestrino — «мастерочек».
Брага написал девять опер, гастролировал по всей Европе и Америке, дружил с Россини, Листом, Гуно, Бизе и Сен-Сансом. Но подлинную и, пожалуй, наиболее долговечную славу ему принесло камерное произведение, не предназначенное для оперной сцены, — «Серенада», впервые опубликованная в 1867 году.
Произведение известно под несколькими названиями, и каждое из них по-своему задает интерпретацию: «Серенада ангелов» отсылает к мистической семантике, «Валахская легенда» — к романтической, демонической. Итальянский текст написал поэт и либреттист Марко Марчеллиано Марчелло (1823—1865). По сюжету серенада — диалог между больной девушкой и ее матерью: девушка слышит в ночном саду неземные звуки, просит мать выйти на балкон и узнать, откуда они доносятся, но мать ничего не слышит и думает, что дочь бредит. Девушка же уверена: это «не смертная музыка», а ангельская мелодия, и в конце она следует за звуками — «O mamma, buona notte, io seguo il suon!» («О мама, спокойной ночи, я иду за звуком!»).
Состав оригинальной партитуры был необычен: голос (рассказчик, поющий партии и матери, и девушки) и фортепиано, а партия «ангельского голоса» поручалась скрипке или виолончели. В оригинальном издании струннику предписывалось играть из соседней комнаты — чтобы создать эффект далекого, потустороннего звучания.
Вот итальянский текст серенады:
O quali mi risvegliano dolcissimi concenti?
Non li odi, o mamma, giungere coll' alitar de' venti?
Fatti al veron, ti supplico, e dimmi, donde parte questo suon?
Io nulla vego, calmati, non odo voce alcuna.
Fuorche il fugente zefiro, il raggio della luna, d'una canzon.
O povera ammalata, chi vuoi che t'erga il suon?
No! No! No! Non e mortal la musica, che ascolto, che ascolto, o madre mia!
Ella mi sembra, mi sembra d'angeli festosa melodia;
Ov'elli son, mi chamano.
O mamma, buona notte! Io seguo il suon!
В России серенада Брага стала одним из самых популярных камерных произведений второй половины XIX века. Существовало как минимум три перевода на русский язык. Чехов использовал перевод оперной певицы Александры Александровны Сантагано-Горчаковой — и именно по той детали, которую можно найти только у Горчаковой, это подтверждается: лишь в ее версии звуки, тревожащие героиню, названы «гармонией священной» — точь-в-точь как у Чехова. В двух других переводах (О. Лепко и И.М. Спасского) те же звуки названы «песнью неземной».
Полный текст перевода Горчаковой выглядит так:
Ах, что за звуки слышу я,
Сердце они пленяют
И на крыльях зефира к нам сюда
Как бы с небес долетают.
Выдь на балкон, прошу тебя!
Скажи, откуда звуки те идут?— Здесь никого не вижу я,
Спи, мой друг, Бог с тобою!
Шепчут промеж себя листы,
Озаренные луною.
Верь, этот звук — обман воображенья,
Ты так больна. Мудрено ли?— Нет! Нет! Нет, то гармония священная,
Нам, смертным непонятна,
И в небеса, в небеса блаженные
Летит опять обратно,
Ее постигла я душой!
Покойной ночи, мама,
Меня тот звук манит с собой!
Повесть «Черный монах» была написана Чеховым в Мелихове летом 1893 года. Мелиховская жизнь была наполнена музыкой: частой гостьей усадьбы была Лидия Стахиевна Мизинова (Лика), готовившаяся к оперной карьере, а наезжал писатель Игнатий Николаевич Потапенко — выпускник Петербургской консерватории по классу пения, прекрасно игравший на скрипке. По воспоминаниям М.П. Чехова, «музыка, пение, танцы, неистощимый юмор Антона Павловича» наполняли дом; звучали романсы Чайковского, Глинки, русские народные песни.
Именно Мизинова (фортепиано и пение) и Потапенко (скрипка) исполняли серенаду Брага в Мелихове — по несколько раз в день, как вспоминали современники. Потапенко писал: «Музыкой и пением в Мелихове были наполнены наши дни. Хорошая музыкантша Л.С. Мизинова, большая приятельница А.П. и всей его семьи, садилась за рояль, я пел. А Антон Павлович обыкновенно заказывал те вещи, которые ему особенно нравились». Сам Чехов признавался: «У меня по целым дням играют и поют романсы в гостиной рядом с моим кабинетом, и потому я постоянно пребываю в элегическом настроении».
Чехов находил в серенаде Брага что-то мистическое, таинственное, романтическое. Она служила импульсом к созданию повести — наряду со знаменитым сном о монахе, который приснился Чехову во второй мелиховский год. Образ черного монаха, как считают исследователи, родился на пересечении двух мистических впечатлений: ночного сна и «Валахской легенды» Брага.
Серенада Брага и Шостакович
История серенады Брага имеет удивительное продолжение — уже в XX веке. Дмитрий Дмитриевич Шостакович, чуткий к мистике не меньше Чехова, на протяжении почти пятидесяти лет вынашивал замысел оперы «Черный монах» по чеховской повести. Начало было положено провидческим сном в новогоднюю ночь 31 декабря 1925 года: восемнадцатилетний студент Ленинградской консерватории Шостакович шел по пустыне, и навстречу ему появился старец в белой одежде, сказавший, что этот год будет для него счастливым. Шостакович проснулся с ощущением огромной радости — и вспомнил рассказ Чехова, где у Коврина тоже было «состояние великой радости».
Шостакович попросил жену отыскать ноты «Серенады» забытого композитора Брага. Жена нашла их в архивах — и Шостакович с изумлением обнаружил, что Чехов описал «Серенаду» не совсем так, как она исполнялась: писатель изменил состав инструментов. У композитора в оригинальной партитуре были голос и струнные, а Чехов добавил контральто и переписал под ансамбль из сопрано, контральто и скрипки. Шостакович переписал музыку Брага в чеховском ключе — для сопрано, меццо-сопрано, скрипки и фортепиано, добавив от себя только фортепиано с акцентными басами. «Случилось невероятное — давно умерший Чехов руками Шостаковича пишет музыку к своему рассказу», — писал об этом Юрий Кувалдин.
Обработка серенады должна была стать смысловым центром будущей оперы — подобно тому, как она стала лейтмотивом чеховской повести. Шостакович не раз говорил о музыкальности чеховской прозы и утверждал, что «Черный монах» написан в сонатной форме. Опера, к сожалению, так и не была завершена, но сохранившиеся фрагменты либретто включают часть чеховского текста — диалог Коврина с Таней — и саму обработку серенады Брага.
«Серенада» в русской культуре
Произведение получило широкую известность благодаря русской литературе. Помимо Чехова, серенада Брага упоминается и в романе Леонида Леонова «Русский лес» (1953), где она становится характеристикой отношения героя Грацианского к реальности — его тяги к романтическому «туда», к мистическому идеалу, подменяющему жизнь. У Чехова эта же функция очевидна: серенада — музыкальный символ тяги Коврина к запредельному, к «бессмертию» и «вечной правде», которая на поверку оказывается иллюзией, точно так же как и сам черный монах.
В начале XX века «Серенада» Брага была одной из самых исполняемых камерных пьес. Ее записывали на грампластинки выдающиеся исполнители: тенор Джон Маккормак со скрипачом Фрицем Крейслером (на английском), Ян Пирс со скрипачом Мишей Эльманом, Рихард Таубер с оркестром Дайоша Бела (на немецком). Существовало также переложение для скрипки и фортепиано, созданное А.Н. Шефером, и переложение для струнного трио. Сегодня ноты серенады в переводе Горчаковой хранятся в Российской государственной библиотеке — издание А. Гутхейля 1886 года, предназначенное для контральто с сопровождением виолончели, скрипки или флейты и фортепиано.
Серенада Брага — редкий случай, когда одно камерное произведение прошло сквозь три эпохи и три культуры: итальянский романс 1860-х годов, русский литературный шедевр 1890-х и советскую музыкальную драму XX века. Но, пожалуй, нигде она не зазвучала так пронзительно, как в «Черном монахе» Чехова — там, где «гармония священная», «нам, смертным, непонятная», стала точным описанием и гибельной красоты безумия, и той тонкой грани, за которой вдохновение оборачивается гибелью.
Гаэтано Брага