Рассказ Чехова «Убийство» и религиозные искания Л.Н. Толстого

Тема «Чехов и Толстой» не раз становилась предметом исследования. Существует и монография на эту тему¹, есть и сборник «Чехов и Лев Толстой»².

Чехов писал А.С. Суворину в 1894 г.: «...толстовская философия сильно трогала меня, владела мною лет 6—7, и действовали на меня не основные положения, которые были мне известны и раньше, а толстовская манера выражаться, рассудительность и, вероятно, гипнотизм своего рода. Теперь же во мне что-то протестует; расчетливость и справедливость говорят мне, что в электричестве и паре любви к человеку больше, чем в целомудрии и в воздержании от мяса. <...> Но дело не в этом, не в «за и против», а в том, что так или иначе, а для меня Толстой уже уплыл, его в душе моей нет, и он вышел из меня, сказав: се оставляю дом ваш пуст. Я свободен от постоя» (П., V, 283).

В период увлечения философией Толстого Чехов написал ряд так называемых «толстовских рассказов» («Хорошие люди», «Встреча», «Нищий», «Мороз»). А.П. Чудаков считал самым толстовским произведением Чехова рассказ «Именины». А отразилось ли разочарование писателя в учении его великого старшего современника в более поздних произведениях?

Через год после процитированного нами письма Суворину Чехов публикует рассказ «Убийство». Писатель одновременно работал над двумя произведениями об убийстве: «Рассказом старшего садовника» и «Убийством». Это свидетельствует об интересе Чехова к этой теме в тот период его творчества.

Л.М. Долотова, имея в виду и «Рассказ старшего садовника», пишет о том, что писатель «увидел в убийцах обыкновенных людей, его внимание обратилось именно на заурядные преступления»³. Она не права по отношению к «Убийству»: в этом рассказе происходит убийство необычное — убийство на религиозной почве, к тому же братоубийство, не права она и в отношении к «В овраге», в котором происходит убийство младенца. Чехов в своих произведениях по преимуществу изображает повседневное, обычное. Что же заставило его в «Убийстве» сделать одно из немногих в его творчестве исключений? На наш взгляд, исключение было сделано ради полемики с Толстым.

В рассказе речь идет о роде Тереховых, склонных к религиозным «мечтаниям». У внуков бабки Авдотьи «была та особенность, что они понимали писание не просто, а всё искали в нем скрытого смысла, уверяя, что в каждом святом слове должна содержаться какая-нибудь тайна» (IX, 143). Эта «особенность» напоминает нам о Толстом. Великий писатель, по-своему трактуя Евангелие и порой устанавливая истинное, по его мнению, значение одного-единственного слова, и приходит к своему учению, толстовству.

Рассмотрим внутренний путь братьев Тереховых через «мечтания» к окончательной вере.

История Матвея имеет свои параллели к внутренней жизни толстовского отца Сергия. Оба персонажа начинают вести аскетический образ жизни: «...вставал по ночам и поклоны бил, камни тяжелые таскал с места на место, на снег выходил босиком, ну, и вериги тоже» (IX, 138), — говорит о себе Матвей. Оба приобретают славу святых людей и целителей. Обоих, по их мнению, искушает дьявол, и искушает гордыней. Степан Касатский «каялся в своем грехе гордости», именно она в первую очередь привела его в монастырь, а Матвей рассказывает о себе: «И представляется мне, будто народ в церкви не так крестится, не так слушает; на кого ни погляжу, все пьяницы, скоромники, табачники, блудники, картежники, один только я живу по заповедям» (IX, 139). «...Возмечтал я в гордыне своей до невероятия» (IX, 139), — и Осип Варламыч ему объясняет: «Вериги, <...> твои от беса, посты твои от беса, молельная твоя от беса; всё, <...> это гордость» (IX, 141). И отец Сергий и Матвей не смогли удержаться от греха похоти: купеческая дочь без особых усилий соблазняет Касатского, Терехов признается: «в диком беспамятстве впал я в блуд» (IX, 140).

В конечном итоге оба персонажа побеждают свою гордость и приходят к тому, что начинают жить, как все. Степан Касатский, поговорив с обыкновенной женщиной Пашей, становится простым странником, заботящемся о всех, с кем его сводит жизнь. Совсем простой человек без образования Осип Варламыч взывал к Матвею: «Будь, <...> обыкновенным человеком, ешь, пей, одевайся и молись, как все, а что сверх обыкновения, то от беса» (IX, 140—141), — и, вняв его проповеди, Терехов стал есть, пить и молиться, как все.

Из сопоставления истории Матвея и истории отца Сергия можно сделать вывод, что Чехов был согласен с Толстым в том, что гордыня может привести человека и в келью, и даже в сектантство. Но грех гордыни может быть побежден, возвращение к Христу возможно. О том, что Матвей, оставив свои «мечтания», стал стремиться жить, к чему и призывает Толстой, согласно с заветами Христа, свидетельствует то, что он отдал все свои деньги матери своего незаконнорожденного сына.

Обратимся к Якову Терехову. Чехов пишет, что, по мнению его героя: «Человек не может жить без веры, и вера должна выражаться правильно, из года в год, изо дня в день в известном порядке, чтобы каждое утро и каждый вечер человек обращался к Богу именно с теми словами и мыслями, какие приличны данному дню и часу. Нужно жить, а значит и молиться так, как угодно богу, и поэтому каждый день следует читать и петь только то, что угодно богу». «Сознание этого порядка и его важности доставляло Якову Иванычу во время молитвы большое удовольствие. Когда ему по необходимости приходилось нарушать этот порядок, например, уезжать в город за товаром или в банк, то его мучила совесть и он чувствовал себя несчастным» (IX, 144). О своем персонаже Чехов пишет: «Он читал, пел, кадил и постился не для того, чтобы получить от Бога какие-либо блага, а для порядка» (IX, 144).

Яков сводит религиозную веру к ее внешней, обрядовой стороне. Переехавший к нему жить Матвей обличает его, исходя из учения Христа: «Матвей входил в молельную и говорил тихо: «Братец, ваша молитва не угодна богу. Потому что сказано: прежде смирись с братом твоим, и тогда пришед принеси дар твой. Вы же деньги в рост даете, водочкой торгуете. Покайтесь!»» (IX, 145).

Это противопоставление вер двух братьев имеет свою параллель в том, что писал Толстой. Во «В чем моя вера?» великий писатель утверждал: «Церковное учение дало основной смысл жизни людей в том, что человек имеет право на блаженную жизнь и что блаженство это достигается не усилиями человека, а чем-то внешним, и это миросозерцание и стало основой всей нашей науки и философии» (XXIII, 377)⁴. По его мнению, «этические требования учения становятся необязательными и заменяются внешним богопочитанием — обрядами». В то время как, по Толстому: «Христово учение есть уже само по себе протестантизм, то есть отрицание не только обрядных постановлений иудаизма, но и всякого внешнего богопочитания» (XXIII, 438). В «Убийстве» не зря упоминаются молокане, секта, которая во многом отрицает внешнюю, обрядовую сторону религии.

Толстой призывал людей оставить «церковную веру» и начать жить по заветам Иисуса Христа. Если Матвей восклицал: «Покайтесь! Опомнитесь, братец!» (IX, 152) — а Яков приходил к мысли о том, что «надо было каяться, надо было опомниться» (там же), то Толстой писал: «...чтобы понять учение Христа, надо прежде всего опомниться, одуматься» (XXIII, 386).

Под влиянием обличений брата Яков начинает задумываться: «...почему-то и ему в последнее время тоже стало приходить на память, что богатому трудно войти в царство небесное, что в третьем году он купил очень выгодно краденую лошадь, что еще при покойнице жене однажды какой-то пьяница умер у него в трактире от водки» (IX, 145).

Затем, защищая свою веру от нападок Матвея, Яков убивает брата. Чехов пишет, что после суда его персонаж «не имел уже никакой веры, ничего не знал и не понимал, а прежняя вера была ему теперь противна и казалась неразумной, темной» (IX, 158). Но на Сахалине Яков вновь обретает веру. И он думает: «...почему эта простая вера, которую другие получают от бога даром вместе с жизнью, досталась ему так дорого» (IX, 160). Слова «простая вера» опять отсылают читателя к Толстому, который в своей книге «В чем моя вера?» не раз писал о том, что слова Бога просты, что учение Христа — простая вера.

На основании этого и того, что теперь Яков думает не только о себе, но и о других людях (ему хочется «вернуться домой, рассказать там про свою новую веру и спасти от погибели хотя бы одного человека» (IX, 160)), мы можем предполагать, что Терехов отказался от понимания религии как исполнения ритуала и обратился к нравственной сути учения Христа. В процессе работы над рассказом Чехов рассматривал такой вариант концовки «Убийства». В первой «Записной книжке» писателя есть такая запись: «Прошло уже 5 лет. Он, Терехов, понял на Сахалине, что главное — возноситься к Богу, а как возноситься — не все ли равно?» (XVII, 34). Но в этой записи остается неясным, что значит «возноситься к Богу»: то ли следовать заветам Христа, то ли испытывать высокий душевный подъем, чувствовать свое духовное единение с Богом. Как бы там ни было, от этого варианта финала произведения Чехов отказался. Окончательный текст концовки рассказа таков: «Всё уже он знал и понимал, где Бог и как должно ему служить, но было непонятно только одно, почему жребий людей так различен, почему эта простая вера, которую другие получают от бога даром вместе с жизнью, досталась ему так дорого...» (IX, 160). В этой концовке неясно, что для Якова означает «служить Богу». Чехов еще более усиливает неопределенность финала, когда пишет о своем герое: «...ему казалось, что он, наконец, узнал настоящую веру» (IX, 160). То, что Яков нашел настоящую веру, ему кажется, сам автор в этом не уверен.

Выше мы писали о том, что в пользу того, что Яков решил жить по заветам Христа, свидетельствует то, что он стал думать о других людях. Но этому аргументу в его пользу противостоит то обстоятельство, что он не вспоминает об убитом им брате, не ужасается тому, что сделал.

В финале «Убийства» мы сталкиваемся с ситуацией неопределенности: различные предположения о том, к какой вере пришел главный герой рассказа, оказываются равновероятными. Финал своего произведения Чехов строит согласно принципу неопределенности⁵.

Таким образом, писатель ставит под сомнение надежду Толстого на то, что люди отвергнут церковную веру и начнут жить по заветам Христа.

На чем же основываются сомнения Чехова?

Что для Якова значит его вера-ритуал? Обратим внимание на то, что, когда его вера стала разрушаться под влиянием обличений Матвея, «жизнь стала казаться ему странною, безумною и беспросветною, как у собаки» (IX, 150), а после совершения преступления Яков сознает, что «он не имел уже никакой веры, ничего не знал и не понимал» (IX, 158). Когда же он обретает «настоящую веру», Яков, как пишет Чехов: «Всё уже <...> знал и понимал» (IX, 160). Таким образом, вера-ритуал давала ему ясную, понятную картину жизни.

По Чехову, мир неведом людям. Например, он писал в концовках своих повестей: «Никто не знает настоящей правды» («Дуэль»); «Ничего не разберешь на этом свете» («Огни»). А поскольку «страшно то, что непонятно» (эта формула встречается в нескольких произведениях писателя), жизнь страшит чеховских персонажей, они стремятся защититься от ее страшных угроз⁶.

По мнению психологов, человек вырабатывает ритуал и неукоснительно следует ему прежде всего из-за страха. Строгое исполнение ритуала ограждает от бед. Не один психолог, З. Фрейд в их числе, видели общее в ритуальном поведении человека и в совершении религиозных обрядов. Фрейд писал: «Легко видеть, в чем состоит сходство невротической церемонии со священнодействием религиозного ритуала: в угрызениях совести при неисполнении, в полной изоляции (запрещение мешать) и в добросовестном выполнении мелочей»⁷. Чехов пишет, что Яков, «когда ему по необходимости приходилось нарушать этот порядок (ритуальный. — П.Д.), например, уезжать в город за товаром или в банк, то его мучила совесть и он чувствовал себя несчастным» (IX, 144—145). Появление Матвея, нарушение изоляции во время его молитв крайне раздражало Терехова. Яков строго и неукоснительно, до последней мелочи исполняет все, что, по его мнению, требуется согласно ритуалу.

Фрейд также пишет: «Церемония возникает как оборона или страхование, как защитная мера»⁸. Вера-ритуал Якова — его психологическая защита от страшного, непонятного мира. Чеховский «человек в футляре» прячется в футляр из-за страха перед жизнью — Яков прячется от страшного мира в ритуал. Утратить веру означает оказаться посреди этого непонятного, страшного мира. Поэтому Терехов так держится за нее. Держится вплоть до того, что ради спасения своей веры совершает убийство. Рассматри-ваемый нами рассказ писателя, наверное, единственное в русской литературе XIX века произведение, в котором изображается убийство в целях психологической защиты.

Как Чехов относился к толстовству? Писатель не только отошел от толстовства, но и выявил причину прихода Толстого к новому мировоззрению. Еще в 1891 г. он писал Суворину: «Толстой отказывает человечеству в бессмертии, но, боже мой, сколько тут личного!» (П., IV, 270) — обращая внимание адресата на личностную подоплеку взглядов на жизнь Толстого. А после выхода в свет романа «Воскресение» он писал Горькому более определенно: «...Всё поразило меня в этом романе силой и богатством, и широтой, и неискренностью человека, который боится смерти, не хочет сознаться в этом и цепляется за тексты из Свящ<енного> писания» (П., IX, 53). Таким образом, по Чехову, приход Толстого к толстовству обусловлен страхом великого писателя перед смертью. При этом его персонаж, Яков Терехов, «цепляется» за религию из-за страха перед жизнью.

Страх смерти для Чехова — важная проблема человеческой жизни. Теме страха смерти посвящен ранний рассказ писателя «Скука жизни», «Скучная история»⁹, а за год до повести о старом профессоре в публицистической статье о Пржевальском Чехов и так характеризовал свою эпоху: «В наше больное время европейскими обществами обуяли лень, скука жизни и неверие, <...> всюду в странной комбинации царят нелюбовь к жизни и страх смерти...» (XVI, 236—237). В этой статье автор называет страх смерти в числе серьезнейших пороков современной европейской жизни. Звучит мотив страха смерти и в более поздних произведениях писателя (в «Дуэли», «Чайке», «Печенеге», «Доме с мезонином»).

Толстой проповедует, апеллирует к разуму людей — а Чехов полагает, что приход человека к религии-ритуалу обусловлен иррациональным в нем — страхом перед жизнью. Толстой проповедует — а вот к какому выводу приходит В.Б. Катаев, исследовавший проблему проповеди в творчестве Чехова: «О возможностях проповедничества Чехов не раз писал в конце 80-х годов <...> Проповедь самых прекрасных истин, увы, либо бессильна, либо ведет к самым неожиданным для проповедующего последствиям — над этой печальной закономерностью Чехов размышлял в рассказах «Без заглавия», «Припадок». Мотив бессилия, а потому практической бесполезности проповеди отчетливо звучит и в «Огнях»»¹⁰. По всей видимости, Чехов сомневался в эффективности проповеди Толстого прежде всего потому, что великий писатель пытается воздействовать на разум людей, он рационалистичен, а, по Чехову, причина прихода людей к вере чаще всего иррациональна — страх.

Писатель не абсолютизирует свое утверждение о том, что люди обращаются к религии из-за страха перед жизнью. Брат Якова, Матвей, приходит к почти что к сектантству под влиянием своей гордыни. А гордость, как мы уже писали, по Чехову, может быть побеждена. Матвей не придает большого значения внешней стороне веры и начинает жить простой жизнью, согласной с учением Христа.

Если Чехов не отвергает возможности для человека жить согласно заветам Христа, то возникает вопрос, при каких условиях это возможно? Толстой во «В чем моя вера?» пишет: «Я понял учение Христа в его заповедях и вижу, что исполнение их дает блаженство и мне и всем людям мира» (XXIII, 401), — по его мнению, исполнение «воли Отца» — «единственная возможность спасения». Получается, что Толстой призывает людей следовать учению Сына Божьего из-за выгод, которые это сулит (блаженство, спасение). Чехов не может принять именно это. В 1901 г. он писал М.А. Членову: «Работать для науки и для общих идей — это-то и есть личное счастье. Не «в этом», а «это»» (П., X, 54). По мысли писателя, служить человечеству из-за того, что в этом счастье, это «не то». Подлинным является лишь то служение, когда человек не может не служить, когда ему это служение естественно и органично. Так же и относительно религиозной жизни: истинная вера, это когда человек живет по заветам Христа потому, что просто не может жить иначе.

Парадоксальным здесь является то обстоятельство, что Чехов оказывается солидарен с Толстым эпохи «Анны Карениной», романа, который был осужден поздним Толстым. В нем Левин размышляет: «Если добро имеет причину, оно уже не добро; если оно имеет последствием награду, оно тоже не добро. Стало быть, добро вне цепи причин и следствий» (IXX, 377).

Примечания

1. Лакшин В.Я. Толстой и Чехов. Изд. 2-е, испр. — М.: Советский писатель, 1975. — 456 с.

2. Чехов и Лев Толстой: Сб. — М.: Наука, 1980. — 328 с.

3. Долотова Л.М. Мотив и произведение («Рассказ старшего садовника», «Убийство») // В творческой лаборатории Чехова. — М., 1974. — С. 45.

4. Толстой цитируется по изд.: Толстой Лев. ПСС в 90-х т. — М., 1928—1958, — с указанием в скобках номера тома и страницы.

5. О принципе неопределенности как особенности поэтики Чехова см.: Долженков П.Н. Чехов и позитивизм. 2-е изд. — М., 2003. — С. 19—44.

6. О теме страха перед жизнью в творчестве Чехова см.: Долженков П.Н. Тема страха перед жизнью в прозе Чехова // Чеховиана: Мелиховские труды и дни. Статьи, публикации, эссе. — М., 1995. — С. 66—70; Шехватова А.Н. «...Я болен боязнью жизни...»: (Мотив страха в прозе А.П. Чехова) // Веста. С.-Петерб. унта. Сер. 2, История, языкознание, литературоведение. — СПб., 2001. — Вып. 4. — С. 89—98.

7. Фрейд З. Навязчивые действия и религиозные обряды // Психоаналитический вестник. — М., 2001. — № 9. — С. 72.

8. Там же. — С. 74.

9. О теме страха перед смертью в связи с Толстым см.: Долженков П.Н. Чехов и позитивизм. Изд. 2-е. — М., 2003. — С. 46—52.

10. Катаев В.Б. Проза Чехова: проблемы интерпретации. — М., 1979. — С. 34.