Мировоззрение Базарова не раз уже становилось предметом изучения, но нельзя сказать, что все проблемы, связанные с ним, нашли свое бесспорное разрешение.
Издавна сложилась традиция рассматривать тургеневского героя как вульгарного материалиста. Но в последние десятилетия появился ряд работ, в которых утверждается, что Базаров позитивист. Наиболее последовательно и принципиально отстаивает эту точку зрения В.А. Недзвецкий1. Известный исследователь полагает, что Базаров в качестве позитивиста «отвергает исповедуемою его идейными антагонистами метафизику (и мистику) любви, природы, искусства»2 и исходит из убежденности в том, что «все в мире постижимо, объяснимо и подвластно (курсив авторский. — П.Д.) человеку»3, а в романе в целом позитивизм противостоит метафизике.
В нашей статье и будет рассмотрен вопрос о том, в каком же отношении находится мировоззрение Базарова к позитивизму.
Сначала мы приведем аргументы против того, что тургеневский нигилист был позитивистом. Начнем мы с фактов и тех выводов исследователей романа, которые представляются бесспорными.
Явно обращает на себя внимание то обстоятельство, что в тексте «Отцов и детей» отсутствую слово «позитивизм» и специфически позитивистская терминология. Боле того, Павел Петрович, по утверждению В.А. Недзвецкого, главный идейный оппонент позитивизма в романе, считает Базарова материалистом и воюет именно с этим философским направлением. «А теперь пошли все какие-то химики да материалисты... <...> Материализм, который вы проповедуете, <...> всегда оказывался несостоятельным...»4 — говорит старший Кирсанов.
Если согласиться с тем, что Тургенев придавал такое большое значение в романе позитивизму, как о том пишет В.А. Недзвецкий, то должны обнаружиться следы пристального внимания писателя к этой философии. Но этих следов не обнаруживается. Из основных представителей «первого позитивизма» (Конт, Спенсер, Милль, Бокль, Льюис) во всех произведениях Тургенева упоминается однажды в ироническом контексте лишь Бокль, а в письмах говорится только о Льюисе. При этом личные контакты Тургенева с Льюисом (наиболее активные в 1870-е годы, а не в эпоху создания «Отцов и детей») объясняются прежде всего тем, что они вместе учились в Берлине, а также тем, что английский мыслитель был мужем знакомой Тургеневу писательнице Дж. Элиот и сам писал работы о литературе, заинтересовавшие русского писателя.
Важным аргументом является и тот факт, что, несмотря на позитивистский бум, который пережила пореформенная Россия, почти никто из современников писателя не воспринимал Базарова как позитивиста, как своего единомышленника.
Но эти же современники однозначно ассоциировали героя писателя с революционным лагерем, против чего не возражал и сам Тургенев, и слово «нигилист» стало синонимом слова «революционер». Поэтому мы должны рассмотреть вопрос о том, был ли позитивизм «знаком», по которому должен был распознаваться революционер в предреформенную эпоху.
Конечно, Герцен, Чернышевский, Добролюбов и особенно Писарев испытали определенное влияние позитивизма. Но очевидно то, что они воспринимали его лишь в той части, которая не противоречила их мировоззрению. Например, Чернышевский высоко отзывался о Конте, но в то же время в его романе «Что делать?» группа персонажей строго разбирает «непоследовательности Конта». Несомненно, весьма сложна проблема классификации философских взглядов Писарева, но для целей нашей статьи достаточно отметить, что к моменту окончания романа его мировоззрение находилось еще в стадии становления, а в статье 1861 г. «Схоластика XIX века» он однозначно ратовал за материализм.
В середине XIX столетия позитивизм воспринимался как далеко не консервативное направление. Например, многие его представители входили в состав национальных и международных рабочих и мелкобуржуазных ассоциаций демократического направления. В этом отношении интересен тот факт, что профессор Оксфордского университета Э.-С. Бизли председательствовал на том собрании представителей международных ассоциаций рабочих, которое учредило I Интернационал. По этой причине, например, Герцен в 60-е гг. счел необходимым выступить в поддержку позитивистов. Но позитивизм стал философской основой большой части либерального, а не революционного лагеря. Более того, Конт и Спенсер не только открыто, но и очень активно выступали против революционеров и распространения в обществе их идей. Поэтому позитивизм в эпоху создания «Отцов и детей» едва ли мог ассоциироваться с революционным движением.
«Первый позитивизм», о нем и идет речь в нашей статье, был явлением сложным и достаточно разнородным, о котором исследователи истории философии до сих пор выносят суждения, порой прямо противоречащие друг другу. Но несомненно то, что одними из важнейших черт «первого позитивизма» являются агностицизм и сциентизм. Посмотрим, обнаруживаются ли они в мировоззрении Базарова?
Как уже было сказано, В.А. Недзвецкий видит в романе Тургенева противоборство позитивизма и метафизики. Действительно, позитивизм противостоял метафизике, и это противостояние заключалось в следующем. Конт и его последователи утверждали, что человеческому познанию недоступны метафизические сущности и, соответственно, причины явлений, а потому они боролись с идеалистической и материалистической философиями, равно являющимися метафизическими, то есть позитивисты не отрицали саму возможность существования идеальных, потусторонних источников любви, судьбы и всего сущего, как об этом пишет В.А. Недзвецкий. (Такое отрицание было уделом именно материализма.) Позитивисты лишь утверждали, что подобное знание недоступно человеку, а потому и не надо людям бесполезно биться головой о стену, пытаясь разрешить непосильные для них задачи, человек должен ограничиться доступным ему «положительным знанием». Очень ярко эта позиция позитивистов отразилась в научном творчестве Спенсера, пытавшегося примирить науку и религию и, в частности, писавшего: «...только настоящий человек науки может вполне сознавать, насколько выше человеческого знания, даже человеческого разумения, Всемирная Сила, проявляющая себя в природе, жизни и мысли»5.
Таким образом, описанное В.А. Недзвецким идейное противоборство Базарова с братьями Кирсановыми не является противоборством позитивизма с метафизикой.
Но был ли Базаров агностиком, что обязательно для позитивиста? Только одно место в романе дает определенные основания для того, чтобы заподозрить его в агностицизме. В сцене возле стога сена Евгений говорит своему другу: «Принципов вообще нет <...> а есть ощущения. Все от них зависит. <...> Мне приятно отрицать, мой мозг так устроен — и баста! Отчего мне нравится химия? Отчего ты любишь яблоки? — тоже в силу ощущения. Это все едино. Глубже этого люди никогда не проникнут» (VII, 121). Это высказывание тургеневского героя заставляет вспомнить сенсуализм Юма, согласно которому из мира извне человеку даны лишь ощущения, и мы никогда не узнаем, что стоит за ощущениями, что является их источником. Позитивисты в большей своей части опирались на агностицизм Канта, но некоторые из них (прежде всего Д.С. Милль) шли вслед за Юмом, что и дает основания рассматривать слова Базарова в русле позитивистской традиции.
Но дело в том, что высказывание главного героя романа, если подходить к нему строго научно, не являются выражением агностицизма в духе Юма, потому что Базаров имеет в виду не те ощущения, которые органы наших чувств получают извне, а те из них (приятно — неприятно), которые рождаются внутри человеческого организма. (Тем не менее он ставит предел человеческому познанию.) И если говорить о сенсуализме, то слова Базарова могут быть восприняты лишь как огрубленное и даже обывательское понимание юмовского агностицизма. Тургенев, хорошо знавший философию и хорошо в ней разбиравшейся, не мог вложить в уста своего умного и образованного героя такое примитивное истолкование, если бы он хотел изобразить Базарова последователем английского философа, для которого сенсуализм является давно обдуманной и принципиальной философской платформой. Поэтому мы должны утверждать, что признание героем границ человеческого познания является итогом его соприкосновения с таинственными, неведомыми людям и всемогущими силами, правящими миром, о чем много пишет В.А. Недзвецкий. Признав ограниченность человеческого познания, Базаров, не имея для того достаточных знаний и навыка, весьма неудачно перевел свое открытие на язык философии, постаравшись и на этот раз быть как можно ближе к сфере науки, к позитивистской «философии науки». Этот итог отразился и в изменении отношения Базарова к народу: «Русский мужик — это тот таинственный незнакомец, о котором некогда так много трактовала госпожа Радклиф» (VII, 142), — признает теперь он. И здесь показательно, что Евгений обращается к готическому роману с его мистикой и таинственностью.
Следующей, после агностицизма, важнейшей чертой позитивизма того времени являлся сциентизм, который не сводился к вере в громадные возможности науки, характерной для многих в XIX веке. Он предполагал также, что наука сама по себе разрешит все проблемы человечества и что кроме науки для обустройства жизни людей больше ничего и не требуется. Бокль, например, утверждал, что прогресс человечества есть прогресс знаний.
Базаров активно занимается наукой и явно в нее свято верит, но нигде он не говорит о самодостаточности науки, а из всего целого романа видно, что он не собирается ограничивать себя одной лишь научной деятельностью. Поэтому у нас нет достаточных оснований для того, чтобы говорить о сциентизме тургеневского героя в точном смысле этого понятия.
Таким образом, есть ряд весомых аргументов против того, что Базаров был позитивистом. Рассмотрим теперь аргументы «за».
Как известно, борясь против метафизики, позитивисты метафизическим, умозрительным построениям, основанным на недоказанных, а для позитивизма часто и на недоказуемых утверждениях, противопоставляли концепции и идеи, опирающиеся на факты и утверждения, строго доказанные, подтвержденные опытами, экспериментами. Идеалом «положительного», точного знания была наука, которая стала фундаментом для позитивизма и которую предстояло очистить от метафизики. Позитивистами владел пафос пересмотра и критики всех человеческих знаний и представлений.
Критический пафос легко обнаруживается в романе. Аркадий говорит о том, что нигилист — это человек, который «ко всему относится с критической точки зрения <...> который не склоняется ни перед какими авторитетами, не принимает ни одного принципа на веру, каким бы уважением ни был окружен этот принцип» (VII, 25). Все это означает, что Базаров ко всему относится критически и принимает только то, что является «положительным знанием». Слово «отвлеченности» для него едва ли не ругательство. Знаковыми в приведенной цитате стали и слова о том, что нигилист «не склоняется ни перед каким авторитетом». Дело здесь в том, что в науке того времени существовало много теорий и идей, которые не были подтверждены фактами, а держались лишь за счет авторитета их создателей. Поэтому «борьба с авторитетами» была одной из составных частей борьбы за науку.
Но опора на науку и борьба за нее не были уделом одного лишь позитивизма. За «положительное знание», за строго научный подход к решению самых разных проблем человеческой жизни ратовали и материалисты, и мыслители, чье мировоззрение было эклектическим, и большинство ученых того времени. Например, критическая (скептическая) школа в русской историографии, начало деятельности которой относится к первому десятилетию XIX века, изначально не была связана с позитивизмом. В борьбе за науку был солидарен с позитивизмом Чернышевский, и не один он. В этой борьбе происходило определенное сближение между материалистами и позитивистами, облегчавшееся тем обстоятельством, что, противостоя метафизике, Конт и его последователи резко критиковали прежде всего идеалистическую философию, в которой главной фигурой был для них Гегель, говорившей о том, что если факты не согласуются с «теорией», то пусть будет хуже для фактов.
Таким образом, поскольку критический пафос Базарова не имеет специфически позитивистской окраски, то его ориентацию на науку и «положительное знание» следует рассматривать как отражение общего духа современной ему эпохи.
Во время второго идейного поединка Базарова с Павлом Петровичем Тургенев сообщает нам, что его герой и философию называл романтизмом, а следовательно, относился к ней негативно, что в принципе может рассматриваться опять же в русле позитивистской традиции. Но, строго говоря, позитивизм не отрицал философии вообще, он лишь отвергал идеализм и материализм, объявляя себя третьим направлением в философии и нередко именуя себя «философией науки». Поэтому и эта особенность мировоззрения тургеневского героя не связывает его однозначно с позитивизмом.
Также и утилитаризм, восходящий еще к XVIII веку, характерный для тургеневского героя, не являлся достоянием одного лишь позитивизма; здесь достаточно вспомнить теорию разумного эгоизма Чернышевского.
Как видим, у нас нет достаточных оснований для того, чтобы считать Базарова позитивистом, а потому мы должны были бы объявить его материалистом. Но, с одной стороны, у главного героя романа нет и высказываний, которые однозначно связывали бы его с этой философской традицией. А с другой стороны, объявить его вульгарным материалистом не позволяет сам Базаров. К слову «материализм» он относится как к одному из иностранных и бесполезных слов, «даром не нужных» русскому человеку. Здесь можно вспомнить и то, что брошюру Бюхнера Базаров рекомендовал Николаю Петровичу лишь на «первый случай», а сам Тургенев по этому поводу говорил, что его герой рекомендует «Stoff und Kraft» «как популярную, то есть пустую книгу».
Итак, мы не можем без больших оговорок причислить тургеневского нигилиста ни к материалистам, ни к позитивистам. Так кого же изобразил Тургенев в своем романе?
XIX век стал веком бурного развития науки и техники. В ту эпоху на место семейного священника приходит семейный врач, большинство людей свято верят в прогресс, науку, в ее способность разрешить едва ли не все проблемы человечества.
В науке XIX века и в целом — в сознании эпохи существовало большое количество теорий, идей, установок, гипотез, которые в равной степени не противоречили ни позитивизму, ни материализму, ни эклектическим воззрениям различных мыслителей, а часто и просто всем верящим в науку и принимались ими, что способствовало объединению этих теорий, идей, концепций в единое громадное поле под эгидой позитивизма, взаимодействовавшее и с наукой, и с философией, и с искусством, и с обыденным сознанием. Ассоциировать это культурное поле прежде всего с позитивизмом заставляло то обстоятельство, что именно в позитивистской философии многие тенденции буржуазной культуры той эпохи были «буквально запечатлены и воплощены» и «ее (позитивистскую философию. — П.Д.) отличает не богатство философской рефлексии, а почти непосредственное отражение рельефных черт эпохи, <...> поэтому так неощутимы грани между позитивистской философией и идеологией, свойственной зрелому капиталистическому обществу, и даже между нею и просто умонастроением, родственным обыденному сознанию этого общества»6. Можно сказать, что позитивистская философия отражала сам дух эпохи, начиная с его вершин и заканчивая бытом. Позитивистский стиль мышления преобладал в период становления индустриального общества.
Позитивистский пласт культуры, рассматриваемый как выражение духа эпохи, далеко выходит за рамки содержания философского термина «позитивизм». Многими образованными людьми XIX века позитивизм так и воспринимался: широко, но зато и достаточно неопределенно. В их числе были и крупные литераторы. Например, исследователь темы «Достоевский и позитивизм» В.Н. Белопольский приходит к такому выводу: «Позитивизм писатель трактовал расширительно, сближая с ним и вульгарных материалистов, и ряд ученых — Ч. Дарвина, Д. Штрауса, Э. Ренана, Р. Клаузиуса и других»7. Можно привести и обратный пример неразличения позитивизма и материализма: А.П. Чехов, часто упоминая философов-позитивистов и мыслителей позитивистской ориентации в своих письмах и произведениях, не пользуется терминами «позитивизм» и «позитивист», а говорит о «материалистическом направлении», включая в него и материалистов, и позитивистов, и отдельных крупных ученых8. Можно привести и такой поразительный пример недостаточного различения позитивизма и материализма: знаменитый вульгарный материалист, упоминающийся в «Отцах и детях», Бюхнер особенно в конце 50-х гг. считал основоположника позитивизма Конта материалистом.
Таким образом, в XIX веке существовал громадный пласт культуры, который мы можем назвать позитивистским.
На наш взгляд, обрисовывая своего героя, Тургенев стремился создать образ не вульгарного материалиста или позитивиста, а образ представителя этого громадного пласта культуры XIX столетия.
Уже говорилось о том, что некоторые особенности мировоззрения Базарова отражали дух его эпохи. Продолжим эту тему. В высказываниях тургеневского нигилиста особенно обращают на себя внимание его воззрения на любовь и искусство. Они являются крайним следствием очень характерного для XIX века явления — редуцирования высшего, психического в человеке к биологическому в нем.
Большинство ученых и многие мыслители XIX века видели в человеке прежде всего биологическое существо, появившееся на земле в процессе эволюции живых организмов. Достаточно распространенными были взгляды на человека как на животное и даже как на зверя. Теория Дарвина послужила мощным толчком для изучения биологического в человеке. «Дарвин впервые высказал научно обоснованную мысль, что зверь в человеке есть и что этот зверь составляет рудимент (курсив авторский. — П.Д.) его отдаленной истории, с которым вела ожесточенную борьбу его культура. Взгляд этот вскоре сделался общим достоянием, и мы встречаем его не только у натуралистов, но и у таких писателей, каковы Мопассан, Золя, а у нас — Чехов, Горький»9. Так описывает ситуацию, сложившуюся в науке и отчасти в философии и литературе второй половины XIX века, зоопсихолог В.А. Вагнер. По общему мнению того времени, «зверя в человеке составляют его инстинкты, чуждые его разумной духовной природе»10. Нередко полагали, что инстинкт «глубоко заложен в человеческой природе, всегда готовый вырваться наружу и сказаться так, как сказывается зверь, а не человек»11, опасность этого увеличивается за счет того, что животное начало в человеке «несравненно могущественнее, ибо оно неизмеримо старше», а биология учит нас, что старые признаки устойчивее новообразованных»12.
Разумеется, если человек — животное, с чем вполне согласен тургеневский герой («...мы с тобой те же лягушки, только что на ногах ходим...» — утверждает Базаров), то никакой любви не существует, есть лишь половой инстинкт. («И что за таинственные отношения между мужчиной и женщиной? Мы, физиологи, знаем, какие это отношения. Ты проштудируй-ка анатомию глаза: откуда тут взяться, как ты говоришь, загадочному взгляду? Это все романтизм, чепуха, гниль, художество» (VII, 112), — объясняет Базаров Аркадию).
Точно так же и прочие «романтические» чувства, как их именует Базаров, в том числе и наслаждение от искусства, суть ненормальное раздражение нервной системы, которого «здоровое животное» должно избегать. «Разовьют себе нервную систему до раздражения... ну, равновесие и нарушено» (VII, 20), — поясняет тургеневский нигилист. Подобные взгляды на любовь и другие высшие человеческие чувства были широко распространены. Например, французские писатели-натуралисты (Золя, Гонкуры) воспринимали «историю любви» как «историю болезни». В повести Чехова «Три года» мы находим следующее определение: «...любовь есть психоз», — этот пример показывает, что такие взгляды на любовь еще бытовали в русском обществе в 1890-е годы. И Базаров не чужд восприятию любви как психического заболевания: «Базаров был великий охотник до женщин и женской красоты, но любовь в смысле идеальном, или, как он выражался, романтическом, называл белибердой, непростительною дурью, чем-то вроде уродства или болезни и не однажды выражал свое удивление: почему не посадили в желтый дом Тоггенбурга со всеми миннезингерами и трубадурами?» (VII, 87), — пишет Тургенев о своем герое.
Еще одним следствием редукции человека к биологическому существу является нивелировка людей, лишение их индивидуальности (в большей или меньшей степени) и уверенность в том, что, изучая организм человека, мы постигнем все тайны его души. «Все люди друг на друга похожи как телом, так и душой; у каждого из нас мозг, селезенка, сердце, легкие одинаково устроены; и так называемые нравственные качества одни и те же у всех: небольшие видоизменения ничего не значат. Достаточно одного человеческого экземпляра, чтобы судить обо всех других. Люди, что деревья в лесу; ни один ботаник не станет заниматься каждою отдельною березой» (VII, 78—79), — заявляет Базаров, и в его словах следует также видеть и отражение установки на поиск законов, общих закономерностей при недостаточном внимании, а часто и игнорировании индивидуального, единичного.
Завершая первую половину нашей статьи, приведем выводы, к которым пришел В.М. Маркович в своей монографии: «Вряд ли можно увидеть в нем (Базарове. — П.Д.) воплощение общественного типа, представляющего то или иное конкретное течение. В рамки любого из таких течений Базаров явно не вписывается. <...> В итоге вырисовывается образ героя «общедемократического»»13. В результате нашего исследования мы присоединяемся к мнению известного ученого о том, что Базаров есть герой общедемократический, имея в виду и то, что в нем следует видеть не представителя одного из определенных течений философской мысли XIX века, а представителя позитивистского пласта культуры XIX столетия, отражавшего общий дух современной Тургеневу эпохи.
Мы уже цитировали слова В.А. Недзвецкого о том, что Базаров исходит из убежденности в том, что все в мире постижимо, объяснимо и подвластно человеку. Если это и можно отрицать, то просто невозможно усомниться в том, что Базаров жаждет всесилия человека и в сфере познания, и в деле переустройства мира. И совершенно прав В.А. Недзвецкий, утверждая, что в итоге своего соприкосновения с Неведомым, безликими и бездушными силами, царящими в мире, Базаров отчасти сломлен и ему открывается то, что он раньше никак не хотел признавать. Важной заслугой работы известного исследователя является и то, что в ней подчеркиваются изменения, произошедшие в мировоззрении тургеневского героя, главное из которых — осознание ничтожества человека (и своего собственного) перед лицом вечности, вселенной.
К отмеченным В.А. Недзвецким изменениям следует добавить описанное выше признание Базаровым границ человеческого познания, а также и его отказ от нивелировки людей, от упрощенных представлений о человеке: «Может быть, точно, всякий человек — загадка» (VII, 91), — признает в конце концов главный герой романа.
Одним словом, Базаров как личность выдержал испытание жизнью, но его мировоззрение этого испытания не выдержало.
В связи с чем надо особо подчеркнуть то обстоятельство (на него до сих пор мало обращали внимание исследователи романа), что мировоззрение Базарова оказалось бессильным в деле обоснования его собственной деятельности. Проблему этого обоснования и связанные с ней вопросы мы и хотим обсудить во второй части нашей статьи.
Тургеневский нигилист отрицает принципы Павлы Петровича. Они принимаются на веру, что неприемлемо для Базарова и его единомышленников, поскольку законы человеческой деятельности и нравственности они считают нужным выводить едва ли не по тем же правилам, что и законы, с которыми имеют дело естественные науки. Но отвергнув «принсипы», Базаров утратил опору для собственной деятельности, что тут же, во время первого столкновения с Базаровым, отметил Павел Петрович: «...без принсипов, принятых, как ты говоришь, на веру, шагу ступить, дохнуть нельзя. <...> Посмотрим, как вы будете существовать в пустоте, в безвоздушном пространстве» (VII, 25). А немного позже Павел Петрович уже прямо спросит: «В силу чего же вы действуете?» (VII, 48). И заданный Кирсановым вопрос не только важен, но и мучителен для главного героя романа, что ясно видно во время эпизода у стога сена: «Да вот, например, ты сегодня сказал, проходя мимо избы нашего старосты Филиппа, — она такая славная, белая, — вот, сказал ты, Россия тогда достигнет совершенства, когда у последнего мужика будет такое же помещение, и всякий из нас должен этому способствовать... А я и возненавидел этого последнего мужика, Филиппа или Сидора, для которого я должен из кожи лезть и который мне даже спасибо не скажет... да и на что мне его спасибо? Ну, будет он жить в новой избе, а из меня лопух расти будет; ну, а дальше?» (VII, 120—121), — признается Базаров Аркадию.
Итак, перед нигилистом встает проблема обоснования собственной деятельности, которая явно имеет целью улучшение положения народа и изменения жизни России в целом. Базаров обязан разрешить эту проблему, оставаясь в рамках своего мировоззрения, согласно которому человек — биологической существо, высшее животное на земле, и его поведение определяется потребностями организма, инстинктами, а не чем-либо навязанным ему извне, в частности, понятием долга, столь важным для Тургенева. В свое время, имея в виду эту проблему, Вл.С. Соловьев едко шутил, говоря, что русская интеллигенция верует в странный силлогизм: все мы произошли от обезьяны, следовательно, должны любить друг друга.
Первый ответ Базарова на вопрос Павла Петровича: «В силу чего же вы действуете?» — таков: «Мы действуем в силу того, что признаем полезным <...> В теперешнее время полезнее всего отрицание — мы отрицаем» (VII, 49). Здесь главный герой романа пытается опереться на утилитаристские учения, получившие широкое распространение в XIX веке, в которых естественное стремление человека к собственной пользе, выгоде утверждалось в качестве главного стимула его деятельности. Но этот ответ не может удовлетворить Базарова, так как он не разрешает его проблемы: понятно, что ты делаешь то, что полезно народу, но почему ты должен делать то, что полезно народу, почему ты должен служить ему? А его нежелание принимать это служение как долг (как навязанное ему извне) тут же обнажается в его негативной реакции на слова Аркадия: «Современное состояние народа этого требует, <...> мы должны исполнять эти требования, мы не имеем права предаваться удовлетворению личного эгоизма» (VII, 49). В подтверждение того, что Базаров был далеко не одинок в своем негативном отношении к понятию «долга», приведем признание В. Зайцева: «Мы боялись слов «долг» «обязанность»», — и дневниковую запись студента С. Торчилло: «...пигмеи нравственности <...> жужжат о долге, об обязанностях».
«Мы ломаем, потому что мы сила <...> Да, сила — так и не дает отчета» (VII, 51), — говорит за Базарова Аркадий, и это есть следующая попытка обоснования деятельности. Она опирается на социологические интерпретации учения Дарвина, в которых законы жизни животных, открытые английским натуралистом, распространялись на жизнь человеческого общества, и в итоге утверждалось право сильного. Но и этот ответ не может удовлетворить тургеневского нигилиста. «Да, сила — так и не дает отчета», — утверждает Базаров, но себе-то самому он должен же дать отчет!
Отметим также и то, что сразу же после первого словесного поединка Базарова с Павлом Петровичем проблема обоснования деятельности начинает расширяться до проблемы обоснования нравственности. «Надо быть справедливым, Евгений», — говорит своему другу Аркадий. — «Это из чего следует?» — хмуро бросает ему Базаров. Действительно, если человек — животное, то почему он должен руководствоваться в своей жизни не только инстинктами, но и соображениями справедливости, милосердия, сострадания и т. п., чего нет у животных? И именно Павел Петрович обозначил ту опасность, которая угрожает тургеневскому нигилисту и его последователям — опасность аморализма: «...без принсипов в наше время могут жить одни безнравственные или пустые люди», — а последующая затем ссылка Аркадия на социал-дарвинизм, столь чреватый аморализмом, подчеркнула эту опасность. Во второй половине романа в сцене возле стога сена Базаров делает последнюю и решительную попытку обосновать свою деятельность. Повторим уже цитировавшиеся в нашей статье слова тургеневского героя: «Принципов вообще нет <...> а есть ощущения. Все от них зависит. <...> Например, я придерживаюсь отрицательного направления — в силу ощущения. Мне приятно отрицать, мой мозг так устроен — и баста! Отчего мне нравится химия? Отчего ты любишь яблоки? — тоже в силу ощущения. Это все едино».
Как видим, стремясь быть последовательным в своем мировоззрении, в конце концов Базаров приходит к такому обоснованию своей жизненной позиции, которое опирается на одну лишь физиологию. По сути дела тургеневский нигилист утверждает принцип удовольствия как главный стимул человеческой деятельности: каждый стремится к получению удовольствия и делает то, что ему приятно; а что тому или иному человеку приятно или неприятно, предопределила природа. И в утверждении принципа удовольствия как главного стимула деятельности людей Базаров тоже был далеко не одинок в XIX—XX веках.
Итак, каждый человек делает то, что ему приятно, и это естественно, а следовательно нормально. «Что ж? и честность ощущение?» — спрашивает Аркадий. «Еще бы!» — отвечает Базаров. Получается, что если нет у человека ощущения честности, то с него нельзя и требовать честности, она ему недоступна. С другой стороны, оказывается, что честность и лживость — ощущения, имеющие равные права на существование, ибо с физиологической точки зрения одно из ощущений ничем не лучше и не хуже других. Указанные обстоятельства подчеркивает Аркадий, говоря своему другу: «Во мне простое чувство справедливости заговорило <...> Но так как ты этого чувства не понимаешь, в тебе нет этого ощущения (курсив авторский. — П.Д.), то ты и не можешь судить о нем» (VII, 122).
В конечном итоге Базаров оказывается на грани разрушения нравственности. Он сам это понимает, и нелегко идти ему по этому направлению: «Не всякий тебе это скажет, да и я в другой раз не скажу. Решился все (курсив наш. — П.Д.) косить — валяй и себя по ногам!» — так Базаров прокомментировал Аркадию свои слова о том, что все зависит от ощущений.
Но эту грань тургеневский герой, наверняка, никогда не переступит. Одним из итогов испытания Базарова любовью стали его слова, обращенные к муравью, который тащит муху: «Тащи ее, брат, тащи! Несмотря на то, что она упирается, пользуйся тем, что ты, в качестве животного, имеешь право не признавать чувство сострадания, не то, что наш брат, самоломанный!» (VII, 119).
Здесь главный герой романа подошел к верному для Тургенева ответу на свои мучительные вопросы: «Я не животное, а человек, а потому должен руководствоваться чувством сострадания; должен — и никаких обоснований больше не требуется. Бедствия народа вызывают во мне чувство сострадания, и я отдаю все свои силы делу помощи народа».
Таким образом, Базаров заходит в тупик, пытаясь обосновать свою деятельность. В выявлении этого тупика, а также в указании на опасность аморализма, грозящего нигилистам, мы видим одни из важнейших сторон философского и общественно-политического содержания романа Тургенева, мимо которого не прошли современники писателя.
Возможно, Чернышевский писал «Что делать?» во многом как ответ на роман Тургенева. (Фамилии героев Чернышевского «Кирсанов» и «Лопухов» заставляют вспомнить Аркадия Кирсанова и «лопух на могиле», о котором говорил Базаров.) В своем романе революционный демократ пропагандировал концепцию «разумного эгоизма», которая должна была стать разрешением мучительных проблем, стоящих перед Базаровым и его единомышленниками. Эта концепция стала у Чернышевского обоснованием морали «новых людей», созданным в рамках мировоззрения нигилистов.
Вместе с тем в ряде антинигилистических произведений XIX в. обвинение революционеров в аморализме, вытекающем, по мнению авторов, из их учения, стало одним из главных орудий борьбы с нигилизмом. Тургеневский роман стоит у истоков этой критики. Но аморализм в «Отцах и детях» предстает не как то, что свойственно революционному движению, а как опасность, угрожающая нигилистам, если они пойдут до конца в своих выводах. А базаровский максимализм, жажда «идти до конца» были характерны для многих русских революционеров, и потому опасность была вполне реальна.
Примечания
1. Недзвецкий В.А. Гамлет и Дон Кихот в романе «Отцы и дети» // В.А. Недзвецкий, П.Г. Пустовойт, Е.Ю. Полтавец. И.С. Тургенев: В помощь преподавателям, старшеклассникам и абитуриентам. — М., 1998. — С. 59—82. — (Перечитывая классику).
2. Там же. — С. 67.
3. Там же. — С. 69.
4. Тургенев И.С. Полн. собр. соч.: в 30 т. — М., 1978. — Т. 7. — С. 34. Далее текст романа «Отцы и дети» приводится по этому изданию с указанием в скобках номера тома (римская цифра) и страницы.
5. Спенсер Г. Воспитание умственное, нравственное и физическое. 3-е изд. — СПб., 1889. — С. 62.
6. Уткина Н.Ф. Позитивизм, антропологический материализм и наука в России: Вторая половина XIX века. — М., 1975. — С. 12—13.
7. Белопольский В.Н. Достоевский и позитивизм. — Ростов н/Д, 1985. — С. 66.
8. Долженков П.Н. Чехов и позитивизм. 2-е изд. — М., 2003. — С. 8—9.
9. Вагнер В.А. Биологические теории и вопросы жизни. — СПб., 1910. — С. 134.
10. Там же. — С. 151.
11. Вагнер В.А. Возникновение и развитие психических способностей. — Л., 1925. — С. 72.
12. Вагнер В.А. Биологические теории и вопросы жизни. — СПб., 1910. — С. 81.
13. Маркович В.М. Человек в романах Тургенева. — Л., 1975. — С. 124.
| Предыдущая страница | К оглавлению | Следующая страница |