Подняли крышку у рояля, села какая-то дама, щуря свои близорукие глаза на ноты, и к роялю подошла моя Маша, разодетая, красивая, но красивая как-то особенно, по-новому, совсем не похожая на ту Машу, которая весной приходила ко мне на мельницу; она запела: «Отчего я люблю тебя, светлая ночь?»
Повесть «Моя жизнь»
Сцена, в которой Маша Должикова поет романс «Ночь» Петра Ильича Чайковского на стихотворение Якова Петровича Полонского — одна из кульминационных в повести Чехова «Моя жизнь» (1896). Мисаил Полознев, от лица которого ведется повествование, приходит на репетицию любительского спектакля в дом Ажогиных — и впервые слышит, как поет его жена. Мария Викторовна Должикова, ученица Петербургской консерватории, некогда певшая в частной опере, исполняет романс Чайковского «Ночь» на слова Якова Полонского. Чехов не описывает музыкальную сторону исполнения — он отдает весь отрывок характеристике певицы, ее «хорошего, сочного, сильного голоса» и, главное, того «нехорошего, задорного выражения», которое появляется на ее лице после пения.
Контраст между возвышенным текстом романса — ночным раздумьем о любви и одиночестве — и земным, почти вызывающим поведением героини говорит больше, чем любой прямой авторский комментарий. Маша «улыбается очень довольная», «играет глазами», «поправляет платье» — она не переживает содержание романса, а наслаждается собственным успехом, «точно птица, которая вырвалась, наконец, из клетки». И последнее сравнение — «должно быть, в это время она была очень похожа на своего деда-ямщика» — мгновенно переводит сцену из возвышенного регистра в бытовой, почти низменный.
После сцены пения Маша уезжает в Петербург, а оттуда — в Америку. Романс «Ночь», прозвучавший в доме Ажогиных, становится ее прощанием с Мисаилом, с городом, с той жизнью, в которую она «забылась до такой степени, что даже увлеклась одним из этих людей и больше полугода была его женой». И финальные слова Мисаила — «Милая моя Маша, великолепная Маша...» — звучат как эхо романса, как последний отзвук музыки, которая для одного была жизнью, а для другой — лишь эпизодом.
Стихотворение «Ночь» Якова Полонского
Отчего я люблю тебя, светлая ночь, —
Так люблю, что, страдая, любуюсь тобой!
И за что я люблю тебя, тихая ночь!
Ты не мне, ты другим посылаешь покой!..Что мне звезды — луна — небосклон — облака —
Этот свет, что, скользя на холодный гранит,
Превращает в алмазы росинки цветка,
И, как путь золотой, через море бежит?Ночь! — за что мне любить твой серебряный свет!
Усладит ли он горечь скрываемых слез,
Даст ли жадному сердцу желанный ответ,
Разрешит ли сомненья тяжелый вопрос!Что мне сумрак холмов — трепет сонный листов —
Моря темного вечно-шумящий прибой —
Голоса насекомых во мраке садов —
Гармонический говор струи ключевой?Ночь! — за что мне любить твой таинственный шум!
Освежит ли он знойную бездну души,
Заглушит ли он бурю мятежную дум —
Все, что жарче впотьмах и слышнее в тиши!Сам не знаю, за что я люблю тебя, ночь, —
Так люблю, что, страдая, любуюсь тобой!
Сам не знаю, за что я люблю тебя, ночь, —
Оттого, может быть, что далек мой покой!
История создания
Стихотворение «Ночь» было написано в 1850 году и впервые опубликовано в 1851-м. Полонский в это время служил в Тифлисе, в канцелярии кавказского наместника М.С. Воронцова, и одновременно редактировал газету «Закавказский вестник». Существуют разные мнения о месте создания стихотворения: одни исследователи относят его к «кавказскому циклу», другие — к крымскому периоду, поскольку Полонский в 1850 году приезжал в Крым для лечения.
Кавказский контекст небезразличен к содержанию стихотворения. Тифлис, где служил Полонский, — город ночной жизни, город, в котором вечерний пейзаж с горами и морем составлял часть повседневного опыта. Но «Ночь» — не кавказский этюд, не зарисовка с натуры. Это философское стихотворение, в котором пейзаж подчинен внутренней динамике лирического монолога и лишь обрамляет главное: вопрос, на который нет ответа.
Композиция и ритм
Стихотворение построено как внутренний монолог-исповедь. Шесть строф, каждая — четырехстопный амфибрахий с приблизительной рифмовкой, которая то упрочивается, то ослабевает, создавая эффект дыхания, то сжимающегося, то отпускающего. Ритм амфибрахия (ударение на каждый второй слог из трех) с его волнообразным движением прекрасно передает колыхание ночных образов — мерцание, плеск, шепот — и одновременно нервическую пульсацию вопроса, который не находит разрешения.
Композиция кольцевая, но не точная. Первая строфа задает двойной вопрос: «Отчего я люблю тебя?» и «За что я люблю тебя?» — и сразу же дает ответ-отказ: «Ты не мне, ты другим посылаешь покой». Последняя строфа возвращает тот же мотив — «Так люблю, что, страдая, любуюсь тобой» — но меняет интонацию: вместо утверждения «отчего» — растерянное «сам не знаю», и вместо «за что» — осторожное, неуверенное «оттого, может быть». Кольцо замыкается, но с потерей: герой начинает с вопроса и приходит не к ответу, а к признанию собственного незнания.
Лирический субъект и образ ночи
Лирический герой обращается к ночи как к собеседнику, но это односторонний диалог. Ночь молчит, точнее отвечает не словами, а красотой, которая только обостряет страдание. Образ ночи разворачивается через три эпитета, каждый из которых задает новый ракурс: «светлая» — ночь как зрительное явление, мир луны, росы, алмазного мерцания; «тихая» — ночь как звуковой мир, «трепет сонный листов», «голоса насекомых», «гармонический говор струи ключевой»; «таинственная» — ночь как метафизическое пространство, где «жарче впотьмах и слышнее в тиши».
Все три ипостаси ночи, однако, подчинены одному движению — обнажению одиночества. Чем роскошнее ночной пейзаж — звезды, луна, облака, росинки, превращающиеся в алмазы, золотой путь по морю, шум прибоя, — тем явственнее герой чувствует, что вся эта красота не для него. «Что мне звезды — луна — небосклон — облака…» — анафора «что мне» проходит сквозь вторую и четвертую строфы, превращая перечисление красот в перечисление утрат: каждая деталь ночного мира — это то, чего герой лишен.
Ключевое слово стихотворения — покой. Оно звучит трижды: в первой строфе — «Ты не мне, ты другим посылаешь покой», в третьей — «Усладит ли он горечь скрываемых слез», и в финале — «Оттого, может быть, что далек мой покой!» Покой — то, чего ждут от ночи все, но что герою недоступно. Он любит ночь не за утешение, а вопреки его отсутствию: ночь обнажает беспокойство, делает его «жарче» и «слышнее». Любовь к ночи — это любовь к зеркалу, в котором видишь собственную мятежность.
Риторика вопроса
Стихотворение пронизано вопросами — и ни на один нет ответа. «Отчего я люблю тебя?», «За что я люблю тебя?», «Усладит ли он горечь?», «Даст ли жадному сердцу желанный ответ?», «Разрешит ли сомненья?», «Освежит ли он зойную бездну?», «Заглушит ли он бурю?» — риторические вопросы выстроены в восходящий ряд: от чувственного («усладит») к интеллектуальному («разрешит») и, наконец, к экзистенциальному («заглушит»). Каждый вопрос обращен не столько к ночи, сколько к себе, и каждый остается без ответа.
Особенно важен переход от «отчего» к «за что». «Отчего» — вопрос о причине, о происхождении чувства; «за что» — вопрос о достоинстве объекта, о том, чем ночь заслужила любовь. Герой начинает с интуитивного, почти физиологического признания любви («так люблю, что, страдая, любуюсь») и пытается рационализировать ее — но рационализация не удается. В финале оба вопроса сливаются в формулу «сам не знаю» — высшую точку растерянности, которая и есть подлинный эмоциональный итог стихотворения.
Поэтический язык
Полонский работает в традиции позднего романтизма, но с явным тяготением к стилю, предвосхищающему реалистическую лирику. Его ночной пейзаж конкретен и предметен: «холодный гранит», «росинки цветка», «сумрак холмов», «трепет сонный листов», «моря темного вечно-шумящий прибой». Это не условно-романтический пейзаж с условной луной и условным ручьем — это пейзаж, увиденный, услышанный, осязаемый. В этом Полонский близок Фету и отчасти предвосхищает Чехова с его вниманием к конкретной, телесной стороне жизни.
Вместе с тем в стихотворении есть и символистская жилка: «знойная бездна души», «буря мятежная дум» — это уже не романтические клише, а формулы, в которых психологическое состояние получает почти физическое измерение. «Бездна» — это не метафора пустоты, а пространство, в котором жар «впотьмах» становится сильнее; «буря» — не метафора волнения, а реальный звук, который ночь делает «слышнее в тиши». Психическое и физическое неразличимы — и в этом Полонский опережает свое время.
Полонский и Чайковский
Поэт Яков Петрович Полонский познакомился с композитором Петром Ильичем Чайковским в 1870-е годы. Поэт подарил композитору несколько сборников своих стихотворений, а Чайковский написал музыку к его произведениям, не только к «Ночи», но и к «Песне цыганки», «Мой ум подавлен был тоской», «Ангел». Полонский также написал либретто к опере Чайковского «Черевички» по гоголевскому «Ночью перед Рождеством».
Более 130 стихотворений Полонского положены на музыку — среди композиторов, обращавшихся к его текстам, Чайковский, Даргомыжский, Рахманинов, Танеев, Рубинштейн. Но именно романс «Ночь» Чайковского стал, пожалуй, самым известным воплощением полонского стиха. Романс «Ночь» — № 9 из опуса 60, цикла двенадцати романсов, написанных Чайковским в августе–сентябре 1886 года. Op. 60 — самое масштабное вокальное собрание композитора и единственный его опус, созданный по прямому заказу: императрица Мария Федоровна через великого князя Константина Константиновича (поэта К.Р.) выразила желание получить посвященное ей сочинение. Чайковский решил не ограничиться одним романсом и за двадцать дней написал двенадцать.
Сквозной образ всего опуса — ночь. «Ночь» объединяет цикл: от мистического «переживания ночи» в романсе «Вчерашняя ночь» (№ 1, на стихи Хомякова) до трагического «беспросветного душевного мрака» в «Ночи» Полонского (№ 9). Чайковский сохраняет кольцевую композицию стихотворения, но переводит его внутренний монолог в регистр широкого, распевного мелодизма: вокальная линия движется волнообразно, чередуя декламационную сдержанность и лирические подъемы, отвечая ритмике амфибрахия и одновременно укрупняя ее. Финал — «Оттого, может быть, что далек мой покой!» — звучит не как признание бессилия, а как трагическое утверждение, завершающее драматургическую дугу романса.
Яков Петрович Полонский
Петр Ильич Чайковский