В окружении Чехова в 1880-е гг. много интересных фигур. Однако, во-первых, это окружение биографам известно не полностью, во-вторых, многие из этих людей были для «правильных литераторов» персонами non grata, за что молодого Чехова постоянно осуждали «властители дум». И это не только друзья по «малой прессе», многопишущие и многопьющие авторы простеньких текстов (трудно даже представить, сколько их было) или А.С. Суворин. Большую роль в жизни молодого Чехова сыграл, например, Н.С. Лесков, который существенно подпортил свою репутацию антинигилистическими романами. Чеховские «дружбы» многим казались странными.
Одним из таких знакомых Чехова был Болеслав Маркевич.
Они познакомились летом 1883 г. в Воскресенске, близ которого находилось имение А.С. Киселёва Бабкино. Маркевич жил летом в Бабкине, его друзьями были также В.П. Бегичев, отец М.В. Киселёвой, и М.П. Владиславлев, известный певец, с которыми в Бабкине познакомился и Чехов. Чеховы и Киселёвы подружились, и в течение трех последующих лет семья Чеховых жила летом в Бабкине, снимая у Киселёвых дачу. В 1884 г. Чехов часто встречается с Маркевичем: «Живу теперь в Новом Иерусалиме... <...> Природа кругом великолепная. Простор и полное отсутствие дачников. Грыбы, рыбная ловля и земская лечебница. Монастырь поэтичен. <...> Видаю Маркевича, получающего от Каткова 5000 в год за свои переломы и бездны» (П I, 114—115).
Михаил Чехов рассказал в воспоминаниях: «Как уже писалось не раз, Бабкино сыграло выдающуюся роль в развитии таланта Антона Чехова. Не говоря уже о действительно очаровательной природе, где к нашим услугам были и большой английский парк, и река, и леса, и луга, и самые люди собрались в Бабкине точно на подбор. Семья Киселёвых была из тех редких семей, которые умели примирить традиции с высокой культурностью. Тесть А.С. Киселёва, В.П. Бегичев, описанный Маркевичем в его романе «Четверть века назад» под фамилией «Ашанин», был необыкновенно увлекательный человек, чуткий к искусству и литературе, и мы, братья Чеховы, по целым часам засиживались у него в его по-женски обставленной комнате и слушали, как он рассказывал нам о своих похождениях в России и за границей. <...> В Бабкине мы помещались в том самом флигеле, где до нас жил писатель Б.М. Маркевич. Я познакомился с ним и его женой и сыном летом 1884 года, когда приезжал к Киселёвым еще не на дачу, а гостить. С белой шевелюрой, с белыми бакенбардами, весь в белом и белых башмаках, Маркевич походил на статую командора. Мне нравился его роман «Четверть века назад», но то, что я слышал тогда о самом Маркевиче, как-то невольно отдаляло меня от него. Говорили о том, что он был уволен со службы в двадцать четыре часа, что был явным врагом Тургенева, которого я обожал и который на один из его выпадов ответил ему далеко не лестным письмом в «Вестнике Европы». Знал я и то, что Болеслав Маркевич придерживался взглядов «Московских ведомостей» и так далее, но всё-таки как писателя и в особенности стилиста я его любил. В Бабкине Маркевич скучал ужасно. Ему недоставало там столичного шума, тем более что и газеты и журналы получались там не каждый день. Чтобы захватить их раньше всех, Маркевич выходил далеко к лесу и там дожидался возвращавшегося с почты Микешку, брал у него газеты и, не отдавая их никому, уединялся где-нибудь в укромном уголке и прочитывал от доски до доски.
Уже совсем под осень, в августе, когда на севере делается так уныло и начинает рано вечереть и когда дачников начинает уже потягивать в город к обычному делу, Маркевич вышел к лесу, перенял Микешку, забрал от него все газеты и, воспользовавшись тем, что все бабкинцы увлеклись в этот вечер игрой в крокет, уселся в большом киселёвском доме за обеденный стол, над которым горела керосиновая лампа, и, весь белый, принялся за чтение. Оседлав нос золотым пенсне и повернувшись спиной к свету, чтобы лучше было видно, он прибавил в лампе огня и углубился в чтение. Скоро ему показалось, что лампа стала притухать; не отрываясь от газеты, он протянул к лампе руку и прибавил огня. Она вновь стала притухать, как показалось ему, и он опять прибавил огня. Наконец, стало уже совсем темно. По-прежнему не отрываясь от газеты, он снова протянул руку к лампе и усилил освещение.
Когда мы вернулись с крокета, то увидели следующую картину: лампа коптела, как вулкан, вся скатерть на обеденном столе стала черной, Маркевич превратился из седовласого старика в жгучего брюнета и был одет уже не в белый костюм, а во всё черное. В воздухе тучей носилась копоть. Все остановились в изумлении»1. Как обычно, Михаил больше рассказал о себе и, как любитель сплетен и анекдотов, вспомнил несколько смешных случаев, но всё же можно представить, насколько любопытным был для молодого Антона Чехова, с его беспощадной наблюдательностью, этот смешной старик.
Осенью 1884 г. Маркевич умер. В 1885 г. Бабкино связано для Чехова уже с памятью Маркевича: «Вас удивляет мой ранний переезд на дачу? <...> Дожди теплые, гремит гром, зеленеет поле... <...> Буду жить в комнатах, в к<ото>рых прошлым летом жил Б. Маркевич. Тень его будет являться мне по ночам! Нанял я дачу с мебелью, овощами, молоком и проч... Усадьба, очень красивая, стоит на крутом берегу... Внизу река, богатая рыбой, за рекой громадный лес, по сю сторону реки тоже лес... Около дачи оранжереи, клумбы et cetera... Я люблю начало мая в деревне... Весело следить за тем, как распускается зелень, как начинают петь соловьи... Вокруг усадьбы никто не живет, и мы будем одиноки... Киселёв с женой, Бегичев, отставной тенор Владиславлев, тень Маркевича, моя семья — вот и все дачники...» (П I, 149).
Биографы Чехова о Маркевиче не вспоминали: фигура была одиозной для советского литературоведения. Только в биографии Д. Рейфилда сказано: «В мае Чехов довольно часто бывал у Пальмина, навещая его в компании Коли и сестер Гольден. Он упражнялся в диагностике, анализируя состояние поэта и его сожительницы <...> сообщил Лейкину, что Пальмин скоро умрет от алкоголизма. Вопреки мрачному прогнозу, поэт женился на своей Пелагее и протянул еще семь лет. Романисту Болеславу Маркевичу повезло в этом смысле меньше. В июне Чехов жил неподалеку от Нового Иерусалима, занимаясь рыбной ловлей, сбором грибов, сочинительством, и через день ассистировал доктору Розанову в Воскресенской больнице. Маркевич снимал прекрасную дачу у Киселёвых в поместье Бабкино. В августе Антон поделился наблюдениями с Лейкиным: «Этот камер-юнкер болен грудной жабой и, вероятно, скоро даст материал для некролога». В ноябре Маркевич покорно отправился к праотцам, а Киселёвы предложили Чеховым освободившийся после него флигель. <...> В Бабкине Чеховы собирались поселиться под боком у своих хозяев Киселёвых, которые к их приезду отремонтировали бывшую дачу Маркевича (в письме к Лейкину Антон высказывал опасение: «Тень его будет являться ко мне по ночам!»)»2. Рейфилд опирался на письма Чехова, констатировал сам факт общения, но о том, что стояло за «странными дружбами» что с Пальминым, что с Маркевичем, не размышлял.
Таким образом, в жизни молодого и еще малоизвестного Чехова было хотя и короткое, но близкое знакомство с очередным (вспомним Лескова, Пальмина и пр.) очень известным писателем.
Болеслав Михайлович Маркевич (1822 — 18 (30) ноября 1884) происходил из семьи, идущей от польского шляхетского рода. С. Венгеров сообщал: «Человек приятный в обществе, занимательный рассказчик, прекрасный декламатор, устроитель домашних спектаклей и пикников, Маркевич был типичным «чиновником особых поручений» на все руки и был принят в аристократических сферах. В 1875 г. карьере его был положен неожиданный конец... <...> Увольнение его произвело большую сенсацию, особенно ввиду того, что всего за несколько месяцев до того Маркевич, всегда говоривший в своих произведениях об «утрате идеалов», «чистом искусстве», «мерзостном материализме» и т. д., поместил корреспонденцию в «Моск<овских> Вед<омостях>», где всех либеральных журналистов обозвал «разбойниками пера и мошенниками печати»»3.
Маркевич поддерживал приятельские отношения с В.Г. Белинским, А.К. Толстым, но затем сблизился с кругом М.Н. Каткова, стал сотрудником «Московских ведомостей» и «Русского вестника». Случайно оказался свидетелем смерти Ф.М. Достоевского, который неприязненно к нему относился, несмотря на близость политических взглядов, рассорился с И.С. Тургеневым. Одна из его корреспонденций, «в которой он, после оваций, выпавших на долю Тургенева в 1879 г., обвинял великого романиста в «кувыркании» перед молодежью, послужила предметом шумного литературного инцидента. При всей своей кротости, Тургенев не выдержал и ответил письмом к редактору «Вестника Европы» <...>: «И как подумаешь, из чьих уст исходят эти клеветы, эти обвинения!? Из уст человека, с младых ногтей заслужившего репутацию виртуоза в деле низкопоклонства и «кувыркания», сперва добровольного, а наконец даже невольного! Правда — ему ни терять, ни бояться нечего: его имя стало нарицательным именем, и он не из числа людей, которых дозволительно потребовать к ответу»»4. Известен был Маркевич и своим антисемитизмом и ярым русофильством. Репутацию Маркевича близкий приятель Чехова А. Амфитеатров определил так: «старомодносветский шаркун и враль»5. Маркевич был известен как театральный и литературный критик. Он яростно осуждал интеллигенцию за увлечение «западными ценностями», называл их «культурными тунеядцами»6, ненавидел Чернышевского.
Достаточно поздно Маркевич занялся беллетристикой, большую часть произведений он написал в 1870-е гг. В 1873 г. вышел роман «Марина из Алого Рога», вызвавший бурное обсуждение в печати. В начале 1880-х гг. внимание общества привлекла его пьеса «Чад жизни», переделанная из романа «Перелом». Ко времени знакомства Чеховых с Маркевичем самым известным его произведением была трилогия «Четверть века назад», «Перелом» и «Бездна», в которой показана история «нигилизма» с 1840-х гг. После смерти Маркевича в 1885 г. было издано собрание его сочинений. Тот же Венгеров отмечал: «Художественное дарование Маркевича само по себе не принадлежит к числу крупных. Те из его сочинений, где нет острой приправы тенденциознейшего освещения общественной жизни 60-х и 70-х гг., совершенно затерялись в массе журнального балласта... <...> По определению автора наиболее обстоятельной статьи о Маркевиче, К.К. Арсеньева, он обратил роман в «орудие регресса». Всё, что проповедовалось в передовых статьях «Моск<овских> Вед<омостей>», находило эхо в произведениях Маркевича, причем он пускал в ход средство, недоступное публицисту, — извращенное и порой прямо пасквильное изображение нелюбезных <...> лиц. Это сообщало произведениям Маркевича пикантность и давало ему читателей. Под прозрачными псевдонимами он выводил крупных государственных людей, и средняя публика, всегда жадная до интимной жизни высокопоставленных лиц, набрасывалась на сенсационные разоблачения Маркевича...»7
Впрочем, Венгеров не совсем прав: трилогия имела успех во всех слоях общества. Не случайно Михаил Чехов признался, что это было увлекательное чтение. Над романом в трех частях «Бездна», третьей частью трилогии, Маркевич как раз работал в Бабкине, но не успел ее завершить.
Молодого Чехова не могла не заинтересовать столь любопытная фигура. Маркевич мог рассказать о многих событиях литературной жизни, был чрезвычайно начитан. Страницы его произведений заполнены цитатами из Островского, Фета, Пушкина, Шиллера, Шекспира, Гёте... Скорее всего, некоторое время общение с ним было для Чехова по крайней мере любопытным.
Однако острый взгляд Чехова неизменно отмечал смешное и парадоксальное.
Привычка изображать в произведениях знакомых, за которую Венгеров осудил Маркевича, была, на самом деле, характерна для всех литераторов того времени. На острый язык Чехова, например, в его «Осколках московской жизни» попадали многие знакомые и даже добрые друзья, его комментарии в духе требований изданий были жестки, жестоки и, увы, иногда оскорбительны. Досталось и Маркевичу 22 октября 1883 г. (под псевдонимом Рувер): «Новость приятная, как вчерашняя каша с уксусом или хронический насморк. Болеслав Маркевич переделывает в драму свою длинную, толстую, скучную чернильную кляксу, свою «Бездну». Мало показалось этой размазне места в журнале, так захотелось ей и на сцену. Избавьте, Болеслав Михайлович! Сделайте милость! Даже добродетельным старым девам не по нутру ваша «Бездна», а вы еще хотите «деморализованную» публику ею угостить... Пожалуйста, не надо!» (XVI, 60). 30 января 1884 г. Чехов писал Лейкину: «Сегодня в театре Лентовского идет пресловутый «Чад жизни» Б. Маркевича. Если достану билет, то сегодня буду в театре, а завтра (во вторник) утром накатаю пародию или что-нибудь подходящее и пришлю Вам с завтрашним почтовым поездом — имейте это в виду и оставьте на всякий случай местечко. «Чад жизни» писан в граде Воскресенске в минувшее лето, почти на моих глазах. Знаю я и автора, и его друзей, которых он нещадно третирует своей сплетней в «Безднах» и «Переломах»... Ашанин (бывший директор театра Бегичев), Вячеславцев (бывший певец Владиславлев) и многие другие знакомы со мной семейно... Можно будет посплетничать, скрывшись под псевдонимом» (П I, 100).
Но... редкий случай — Чехов Маркевича пожалел: «Если Вы оставили «Чад жизни» к следующему нумеру, то бросьте его. Пародия не удалась, да и раздумал я. Б. Маркевич обыкновенно плачет, когда читает неприятные для своей особы вещи, плачет и жалуется... Придется поссориться с некоторыми его почитателями и друзьями, как ни скрывайся за псевдонимом. А стоит ли из-за этакого пустяка заводить канитель? Вместо пародии я дам фельетонный куплетец — это короче» (П I, 103). Лейкин ответил 19 февраля: «Пародия на пьесу Б. Маркевича была уже набрана, когда я получил Ваше письмо с просьбою не печатать пародии, и я ее велел разобрать» (II, 481). Вместо пародии (вероятно, она была написана в драматургической форме) Чехов напечатал фельетонную заметку о пьесе в «Осколках московской жизни» (1884, № 7, 18 февраля): «Видели мы и обоняли «Чад жизни» — драму известного московского франта и салонного человека, Б. Маркевича, ту самую драму, которая с таким треском провалилась сквозь землю в театрально-литературном комитете. С не меньшим треском провалилась она и в театре Лентовского, хотя она и трактует о лицах и местах, любезных московскому сердцу. Б. Маркевич в своих произведениях изображает только своих близких знакомых — признак писателя, не видящего дальше своего носа. «Ба! знакомые всё лица!» — восклицали московские сплетники, смакуя его драму. Мы видели на сцене не только его приятеля Ашанина, во цвете лет увядшего московского дон Жуана и камер-юнкера, но даже и «Роше де Канкаль» — место, куда не пускают без дам. Хорошее, злачное место, но неприлично бомондному писателю заниматься его рекламированием. Вообще драма написана помелом и пахнет скверно. Впрочем, говорят, содержатель «Роше де Канкаль» неистово аплодировал драме. Что драма плоха, Лентовский знал еще раньше нас с вами. Дал же он ей приют только ради вышеписанного треска. Где скандал, там сбор, а где сбор, там некогда считаться со своими убеждениями...» (XVI, 81).
Несмотря на то что «Маркевич плачет», Чехов в других случаях не жалел его, упоминая то тут, то там, как, впрочем, и хозяев бабкинской дачи («Ашанин», напомним, это Бегичев, тесть Киселёва).
«Календарь «Будильника» на 1882 год»: «Апрель. 1, четверг: «Можно надувать всех. Кто врет — тот следует обычаю. Мы изменяем сегодня себе и тоже врем. — «Жить на этом свете весьма приятно. Боборыкин и Маркевич великие писатели. Умер Лохвицкий. Курс с каждым днем повышается. Мы живем не для того, чтобы есть, а едим для того, чтобы жить»... И так далее. Это — день адвокатов, газет и И.А. Хлестакова» (I, 155).
«Осколки московской жизни», 22 октября 1883 г.: «...Выборы, действительно достойные «караула». <...> Кандидатов у нас много, столько же, сколько и гласных. Это оттого так много, что у каждого из нас свое понятие о голове и его обязанностях. Один думает, что обязанности головы не должны выходить из пределов ношения белых генеральских панталон; другой желает, чтобы у городского головы были такие выхоленные бакены, как у Болеслава Маркевича; третий мнит, что лорд-мэр должен быть только богат и толст» (XVI, 58).
«Осколки московской жизни», 14 апреля 1884 г.: «Утка это или не утка? Говорят, что камер-юнкер Бегичев и не имеющий чина Германович затевают в Москве «народный» театр и взывают к субсидии. Очень приятно. Бегичев любит театр; но энергии и деловитости в нем столько, сколько в произведениях Болеслава Маркевича правды. Во всяком случае, «весьма и весьма приятно!»» (подчеркнуто мной. — Л.Б.) (XVI, 92).
«Контракт 1884 года с человечеством»: «Тысяча восемьсот восемьдесят четвертого года, января 1-го дня, мы, нижеподписавшиеся, Человечество с одной стороны и Новый, 1884 год — с другой, заключили между собою договор, по которому: 1) Я, Человечество, обязуюсь встретить и проводить Новый, 1884 год с шампанским, визитами, скандалами и протоколами. <...> Городского сбора взыскано 18 руб. 14 коп., на «Корневильские колокола» 3 руб. 50 коп., в пользу раненных в битве Б. Маркевича с Театрально-литературным комитетом 1 руб. 12 коп.» (II, 306).
«Разбойник пера и мошенник печати!» — так Чехов обратился к брату Александру в одном из писем в переписке, полной взаимных подколок (П II, 137).
Досталось, как видим, и Маркевичу как человеку (франт, скопидом), и Маркевичу-писателю (пишет длинно и всё «выдумку»).
О Маркевиче-человеке Чехов, на наш взгляд, вспомнил через 10 лет после его смерти.
В 1894 г. Чехов опубликовал рассказ «В усадьбе»8. Комментаторы Полного собрания сочинений в связи с вопросом о прототипах использовали воспоминания А.С. Лазарева-Грузинского «К биографии Чехова», который полагал, что прототипом Рашевича послужил А.С. Киселёв, и связывал рассказ с впечатлениями жизни Чеховых в Бабкине летом 1887 г.: «Судьба дала мне, гостю Бабкина, два-три факта высокой культурности Киселёва. Приведу один наиболее яркий из них. Однажды поздно вечером, около полуночи, когда мы с Чеховым уже собирались спать, из киселёвского дома вернулась сестра Чехова <...> среди горьких слез Мария Павловна рассказала, что, отвлекшися от пасьянсов, Алексей Сергеевич Киселёв почему-то вздумал завести речь о стремлении крестьянских и кухаркиных детей к ученью, к гимназиям и с возмущением говорил, что власть склонна им мирволить, вместо того чтобы из школ и из гимназий их гнать... Говорил Киселёв всё это резко и грубо донельзя. Чтобы подчеркнуть всю прелесть этой выходки представителя высококультурной семьи, нужно вспомнить, что дед Чехова был крепостным у Черткова и что если Киселёв даже в точности не знал этого обстоятельства, то вообще не мог не знать происхождения Чеховых из крестьянской среды. Выслушав рассказ сестры, Чехов пожал плечами и сказал с досадой: «И охота тебе было слушать этого дурака!» Впрочем, если Бегичев дал Чехову темы для двух рассказов, то, мне кажется, тему для одного рассказа дал Чехову и Киселёв. Откройте X т. сочинений Чехова, прочтите рассказ «В усадьбе»» (VIII, 513—514).
Однако для прототипа Рашевича есть гораздо более подходящий претендент, чем Киселёв, и тоже «бабкинского» происхождения. Это Маркевич, и легкое созвучие фамилий в данном случае не является главным аргументом.
Рашевич — борец с нигилизмом и нигилистами: «У нынешних, сударь мой, ни идей, ни идеалов, и вся их деятельность проникнута одним духом: как бы побольше содрать и с кого бы снять последнюю рубашку. Всех этих нынешних, которые выдают себя за передовых и честных людей, вы можете купить за рубль-целковый, и современный интеллигент отличается именно тою особенностью, что когда вы говорите с ним, то должны покрепче держаться за карман, а то вытащит бумажник. — Рашевич подмигнул и захохотал. — Ей-богу, вытащит! — проговорил он радостно тонким голоском. — А нравственность? Нравственность какова? — Рашевич оглянулся на дверь. — Теперь уже не удивляются, когда жена обкрадывает и покидает мужа, — это что, пустяки! Нынче, батенька, двенадцатилетняя девчонка норовит уже иметь любовника, и все эти любительские спектакли и литературные вечера придуманы для того только, чтобы легче было подцепить богатого кулака и пойти к нему на содержание... Матери продают своих дочерей, а у мужей прямо так и спрашивают, по какой цене продаются их жены, и можно даже поторговаться, дорогой мой... <...> Такие-то дела, дорогой мой... — начал он опять, ласково глядя на следователя. — Мы по доброте и простоте и из страха, чтобы нас не заподозрили в отсталости, братаемся, извините, со всякою дрянью, проповедуем братство и равенство с кулаками и кабатчиками; но если бы мы пожелали вдуматься, то и увидели бы, до какой степени преступна эта наша доброта. Мы сделали то, что цивилизация висит уже на волоске. Дорогой мой! То, что веками добывали наши предки, не сегодня-завтра будет поругано и истреблено этими новейшими гуннами... <...> Подобно тому, как западные рыцари отразили нападение монголов, так и мы, пока еще не поздно, должны сплотиться и ударить дружно на нашего врага, — продолжал Рашевич тоном проповедника, поднимая вверх правую руку. — Пусть я явлюсь перед чумазым не как Павел Ильич, а как грозный и сильный Ричард Львиное Сердце. Перестанем же деликатничать с ним, довольно! Давайте мы все сговоримся, что едва близко подойдет к нам чумазый, как мы бросим ему прямо в харю слова пренебрежения: «Руки прочь! Сверчок, знай свой шесток!» Прямо в харю! — продолжал Рашевич с восторгом, тыча перед собой согнутым пальцем. — В харю! В харю!» (VIII, 336, 338—339).
Если Киселёв был «домашним» борцом с «кухаркиными детьми», то Маркевич прославился именно тем, что был ярым противником разночинцев, которых всех записывал в нигилисты, разрушители нравственности. Исследователь в связи с концепцией человека в антинигилистическом романе и романе Маркевича «Марина из Алого Рога» (1873) отмечал: «...здесь и четко обозначенное предпочтение, которое автор отдает высшим сословиям перед низшими, и попытки мотивировать это предпочтение «эстетическими» соображениями, и нарочитое внимание, уделяемое «духовному» началу в жизни человека, которое неожиданным образом оказывается обратной стороной общественной позиции автора. <...> примечателен сближением, почти отождествлением крестьянина и животного (здесь Маркевич соответствует принципам Авсеенко, отождествлявшего художественное изображение народа и «взгляд сверху вниз» на его представителей»9).
Более того, Маркевич опирался на социал-дарвинизм, который лег в основу как нигилистических, так и антинигилистических идей. Рашевич тоже «дарвинист», вещающий о неизбежном вырождении разночинцев, их неврастении: «...с точки зрения братства, равенства и прочее, свинопас Митька, пожалуй, такой же человек, как Гёте или Фридрих Великий; но станьте вы на научную почву, имейте мужество заглянуть фактам прямо в лицо, и для вас станет очевидным, что белая кость — не предрассудок, не бабья выдумка. Белая кость, дорогой мой, имеет естественно-историческое оправдание, и отрицать ее, по-моему, так же странно, как отрицать рога у оленя. Надо считаться с фактами! Вы — юрист и не вкусили никаких других наук, кроме гуманитарных, и вы еще можете обольщать себя иллюзиями насчет равенства, братства и прочее; я же — неисправимый дарвинист, и для меня такие слова, как порода, аристократизм, благородная кровь, — не пустые звуки.
Рашевич был возбужден и говорил с чувством. Глаза у него блестели, pince-nez не держалось на носу, он нервно подергивал плечами, подмигивал, а при слове «дарвинист» молодцевато погляделся в зеркало и обеими руками расчесал свою седую бороду» (VIII, 333).
Дарвинизм лег в основу идей, основанных на социальном неравенстве людей, создавая видимость, что у этих идей есть естественнонаучная основа. И Рашевич уверен в социальном и нравственном вырождении современного молодого поколения. Не случайно в романах Маркевича нигилист — существо безнравственное, циничное, а духовные скрепы защищают умные, образованные, деловые дворяне и среди них — аристократы10. Киселёв проявил презрение к «низшим» в мемуарах Михаила Чехова просто по-барски, Рашевич, как и Маркевич, идеологи: «Для меня не подлежит сомнению, — продолжал Рашевич, всё больше вдохновляясь, — что если какой-нибудь Ричард Львиное Сердце или Фридрих Барбаросса, положим, храбр и великодушен, то эти качества передаются по наследству его сыну вместе с извилинами и мозговыми шишками, и если эти храбрость и великодушие охраняются в сыне путем воспитания и упражнения, и если он женится на принцессе, тоже великодушной и храброй, то эти качества передаются внуку и так далее, пока не становятся видовою особенностью и не переходят органически, так сказать, в плоть и кровь. Благодаря строгому половому подбору, тому, что благородные фамилии инстинктивно охраняли себя от неравных браков и знатные молодые люди не женились чёрт знает на ком, высокие душевные качества передавались из поколения в поколение во всей их чистоте, охранялись и с течением времени через упражнение становились всё совершеннее и выше. Тем, что у человечества есть хорошего, мы обязаны именно природе, правильному естественно-историческому, целесообразному ходу вещей, старательно, в продолжение веков обособлявшему белую кость от черной. Да, батенька мой! Не чумазый же, не кухаркин сын, дал нам литературу, науку, искусства, право, понятия о чести, долге... <...> Возьмите наших первоклассных художников, литераторов, композиторов... Кто они? Всё это, дорогой мой, были представители белой кости. Пушкин, Гоголь, Лермонтов, Тургенев, Гончаров, Толстой — не дьячковские дети-с!
— Гончаров был купец11, — сказал Мейер.
<...> В самом деле, как только чумазый полез не в свои сани, то стал киснуть, чахнуть, сходить с ума и вырождаться, и нигде вы не встретите столько неврастеников, психических калек, чахоточных и всяких заморышей, как среди этих голубчиков. Мрут, как осенние мухи. Если бы не это спасительное вырождение, то от нашей цивилизации давно бы уже не осталось камня на камне, всё слопал бы чумазый» (VIII, 335—336).
В романе «Марина из Алого Рога» о героине сказано: «В одно прекрасное утро Марина сделала даже одно удивительное открытие: рациональность и даже разумную необходимость того аристократизма, который признавала она в друзьях своих, она доказала себе по Дарвину! Путая в возбужденной голове всё, что вычитала она о «подборе особей», об «условиях развития организмов», о перерождении их из низших в высшие формы, она вывела свое собственное заключение ad hominem и рассудила так, что если в природе существует закон постоянного совершенствования и ей для произведения высшего существа на земле, человека, нужно было пройти чрез многообразнейшие формы, начиная от одноглазой рыбы и до гориллы, а от гориллы, проходя чрез всяких островитян, краснокожих и негров, до чисто-белой кавказской расы, то не следует ли индуктивно заключить, что она не перестает работать и поныне, и постоянно стремится выделить из себя особи, формы, более совершенные, тонконервные, способные, следовательно, к высшему развитию и, таким образом, превосходящие прочих людей, людскую массу... А если это так, — а это уже так наверное! — то такие люди, как её друзья... как он, граф, — она именно о нем думала, — не представляются ли они именно «высшими формами», высшими людьми, стоящими на вершине, над всеми другими!..»12
Однако в Рашевиче Чехова интересуют не только «идеи», но и их переплетение с личностью, психологией. Взгляд Чехова-врача часто направлен на то, как физиологическое переплетается с идеологическим13. Рашевич стар, взбалмошен, обижен на жизнь, эгоистичен, он не контролирует, что говорит, для него «удовольствие поболтать и блеснуть своим умом было дороже и важнее, чем счастье дочерей» (VIII, 338). Чеховский герой от Маркевича в жизни отличается тем, что не франт, одет небрежно, но он так же «любил поговорить, и всегда ему казалось, что он говорит нечто новое и оригинальное. В присутствии же Мейера он чувствовал необыкновенный подъем духа и наплыв мыслей. <...> Вообще знакомые не любили Рашевича, чуждались его и, как было известно ему, рассказывали про него, будто он разговорами вогнал в гроб свою жену, и называли его за глаза ненавистником и жабой», речь его «дышит злобой и комедиантством», «незаметно для самого себя мало-помалу переходил на брань и клевету и, что удивительнее всего, самым искренним образом критиковал науку, искусства и нравы... <...> И всё это странно потому, что на самом деле он чувствительный, слезливый человек» (VIII, 341). Вспомним, что эта слезливость была упомянута Чеховым и в письме к Лейкину. Готовя рассказ для сборника «Повести и рассказы» (1894), Чехов сократил по сравнению с газетным текстом целый фрагмент, объяснявший поведение Рашевича желанием «угодить и понравиться» Мейеру, он готов был уже завести с ним уже новый разговор, об интеллигенции, вышедшей из народа, и свежих, обновляющих силах (VIII, 411).
Тщеславие, болтливость14, эгоизм во многом обусловлены старостью, физической немощью, желанием привлечь к себе внимание, безденежьем, но сочувствие к этому — брезгливое сочувствие.
Те же черты — неостановимый поток брани — есть и в герое романа «Новь» И.С. Тургенева Калломейцеве, прототипом которого был Болеслав Маркевич. Маркевич был назван Тургеневым среди тех фигур, которые ожидают «клейма позора», но пока «гуляют хотя с медными, но не выжженными еще лбами». В «Формулярном списке лиц новой повести» Тургенев писал о Калломейцеве: «Рабски и по мере возможности оскорбительно списать Ивана Петровича Новосильцева, прибавив к нему Маркевича»15, а в ряде случаев указывал, что его герой — это уже Маркевич «наголо».
В романе Тургенева герой молод и красив (ему 32 года), но также любит поговорить, и часто противен: «Острижен был г-н Калломейцев коротко, выбрит гладко; лицо его, несколько женоподобное, с небольшими, близко друг к другу поставленными глазками, с тонким вогнутым носом, с пухлыми красными губками, выражало приятную вольность высокообразованного дворянина. Оно дышало приветом... и весьма легко становилось злым, даже грубым: стоило кому-нибудь, чем-нибудь задеть Семёна Петровича, задеть его консерваторские, патриотические и религиозные принципы — о! тогда он делался безжалостным! Всё его изящество испарялось мгновенно; нежные глазки зажигались недобрым огоньком; красивый ротик выпускал некрасивые слова — и взывал, с писком взывал к начальству!» Он ругает низшие классы: «Я, доложу вам, я... русской литературой интересуюсь мало; в ней теперь все какие-то разночинцы фигюрируют. Дошли наконец до того, что героиня романа — кухарка, простая кухарка, parole d'honneur!»; «Понемногу расходившись и придя в азарт, Калломейцев от заграничных якобинцев обратился к доморощенным нигилистам и социалистам — и разразился наконец целой филиппикой. <...> Калломейцев немедленно запищал — негодование в нем всегда выражалось фальцетом — и стал грубить»; «Сипягин очень досадовал на присутствие Калломейцева... Черт его принес! Всюду видит нигилистов — и только о том и думает, как бы их уничтожить! Ну, уничтожай их у себя дома! Не может никак язык за зубами подержать!»16
Особенностью психологии творчества Чехова было то, что он анализировал человеческие типы часто на материале знакомых, доводя тип до концентрации (за что получал от критики упреки в карикатурности) психологических и даже психиатрических черт.
В критике рассказ «В усадьбе» вызвал мало откликов. С.А. Андреевский в рецензии на сборник «Повести и рассказы» определил его как «забавную карикатуру ненасытного говоруна»17. В. Альбов считал, что в рассказе мастерски создана одна из «цельных звериных, животных» фигур»18. На сущность того, о чем «болтал» Рашевич, критика не обратила внимания, споры о нигилистах и дарвинистах уже не узнавались как актуальные.
Длинные романы Маркевича показались Чехову скучными. Но всё же в произведениях Чехова есть и следы этого чтения. Во-первых, Чехов хотя бы пролистал названную трилогию, поскольку ее читали почти все; во-вторых: «Б. Маркевич дал мне почитать собрание своих мелких рассказов. Давая мне это собрание, он имел в виду благую цель: пусть поучится молодой человек. Спрашивал о Вас, снисходительно покритиковал Лескова, пожалел, что нынешняя юмористика в упадке... Этот камер-юнкер болен грудной жабой и, вероятно, скоро даст материал для некролога...» (П I, 123—124)19 Напомним, что Маркевич был очень популярен. Сам он без ложной скромности писал: «Я знаю, что «Четверть века» имеет большой успех, что о нем говорят во всех слоях общества, начиная с кабинета Императрицы, которой читают его по вечерам, и кончая студенческими кружками; мне представляются люди, т. е. просят представить их мне лица, с которыми я не имею ничего общего; я получаю от неизвестных каких-то барынь восторженные письма; мне, наконец, словно молодому человеку, назначаются свидания в маскарадах анонимки, подписывающиеся «Ольга», «une boykaya barischnia». Но точно так же, как я без всякой скромности сообщаю вам об этом, я самым искренним образом скажу вам, что убежден, что успех этот следует гораздо менее отнести к моему искусству, чем к «симпатичности», как вы прекрасно заметили, того исчезнувшего мира, который изображен мною»20.
Прошедший мир — это мир старинных усадеб, дворянской жизни. Например, такой (из второй части романа «Бездна»): «Доктор Фирсов, между тем, въехав на красный двор усадьбы, давно поросший травой и на котором паслись теперь три стреноженные чахлые лошади, велел остановиться пред крыльцом длинного, каменного дома, с таким же над середкой его каменным мезонином, построенного в том казарменном стиле ящиком, в каком строилось всё и вся в русских городах и селах в Александровскую и Николаевскую архитектурные эпохи. Он <...> прошел в открытые настежь сени, не совсем доверчиво ступая подошвами по рассохшимся и разъехавшимся местами половицам. Сени вели в огромную, бывшую танцевальную залу с бесчисленным количеством окон по длине ее и ширине, с полуобвалившеюся штукатуркой расписанного букетами плафона и с разбитыми стеклами взбухших и загнивших рам, хлопавших от сквозного ветра с треском ружейного выстрела; вместо всякой мебели стоял в этой зале объемистый, нагруженный пудовыми булыжниками, каток для белья и, от окна к окну, подвязанные концами к задвижкам, тянулись веревки, на которых просыхали какие-то женские шемизетки. Две, следовавшие за залой, гостиные представляли тот же вид запущенности и разорения: окна без занавесей, надтреснувший от мороза долго истопленных зимой комнат мрамор подоконников, выцветшие и порванные обои с пробитыми в обнаженном кирпиче дырьями гвоздей из-под висевших когда-то на них ценных зеркал и картин, давно сбытых или хищнически забранных в чужие руки... Сборная, недостаточная по объему покоев мебель, увечные столы и стулья всяких эпох и видов мизерно лепились здесь вдоль панелей или кучились по углам беспорядочным и безобразным хламом, покрытым черным, сплошным слоем пыли, к которому годами не прикасалась человеческая рука... <...> Темные сторы завешивали на половину длинные, в четыре стекла вышины, окна, выходившие в сад»21.
Чехов часто «переписывал по-своему» прочитанное им. Вспомним «Дом с мезонином»: «Он жил в саду во флигеле, а я в старом барском доме, в громадной зале с колоннами, где не было никакой мебели, кроме широкого дивана, на котором я спал, да еще стола, на котором я раскладывал пасьянс. Тут всегда, даже в тихую погоду, что-то гудело в старых амосовских печах, а во время грозы весь дом дрожал и, казалось, трескался на части, и было немножко страшно, особенно ночью, когда все десять больших окон вдруг освещались молнией» (IX, 174). Чеховские представления (представления молодого человека, выросшего в совершенно иной среде) о дворянской жизни формировались под влиянием Бабкина и под влиянием чтения. Мистическая жизнь полуразрушенного старого дома в рассказе «Дом с мезонином» — словно музыкальная вариация по смутным мотивам чужого текста, рассчитанная на начитанного читателя.
Ряд персонажей Чехова может быть воспринят в контексте Маркевича. Прежде всего, это часто встречающийся у Чехова тип женщины-нарцисса, требующей постоянного внимания, холодной и сексуальной одновременно, цинично идущей к своей цели, как паук, захватывающей нужного ей мужчину. Не случайно в «Ариадне», в которой этот тип представлен ярче всего, вспоминается Маркевич: «Часто, глядя, как она спит или ест, или старается придать своему взгляду наивное выражение, я думал: для чего же даны ей богом эта необыкновенная красота, грация, ум? Неужели для того только, чтобы валяться в постели, есть и лгать, лгать без конца? Да и была ли она умна? Она боялась трех свечей, тринадцатого числа, приходила в ужас от сглаза и дурных снов, о свободной любви и вообще свободе толковала, как старая богомолка, уверяла, что Болеслав Маркевич лучше Тургенева. Но она была дьявольски хитра и остроумна, и в обществе умела казаться очень образованным, передовым человеком» (IX, 128). Этот тип представлен во всех романах Маркевича. Например, в «Бездне»: «Она не стеснялась пред этою молодежью; в тоне ее было что-то полураспущенное, полухудожественное, смесь какого-то изысканного внешнего приличия с безудержностью мысли и слова, чуть не граничившею с цинизмом, — форма, доведенная до изумительной прелести, и содержание, внутрь которого «было страшно глядеть». <...> Гриша сидел бледный, словно весь съежившись и уйдя в себя. Он не мог оторваться от мысли, что все это говорилось ею, «для него собственно», что она опять, опять, «как в те проклятые дни», пробовала над ним «могущество своих чар», манила его призраком соблазнительного «шанса», с тем, чтоб и он «сжег дворец свой, как тот гранд»»22. Черты героинь Маркевича отзываются в «Тине», «Княгине» и многих других героинях Чехова.
В 1873 году Маркевич опубликовал роман «Марина из Алого Рога», сюжет которого завязан вокруг истории молодой девушки Марины (дочери управляющего крупным имением), увлекшейся радикальными идеями нигилистов и постепенно отходящей от этих взглядов под воздействием двух дружески к ней настроенных дворян — владельца имения и его приятеля. Эта вещь Маркевича вызвала острую реакцию критики. Один из центральных героев говорит: «Дети объявили нас трутнями и болванами, которые иного делать не умели как in's Blaue к звездам парить, и похерили они заодно и звезды, и нас... А внукам в отцовском болоте нестерпимо темно стало...»23, — и автор словно предлагает отцам и внукам объединиться против детей.
В повести появляется герой, которого зовут Самойленко — фамилия, знакомая нам по повести Чехова «Дуэль», написанной в 1891 году. В повести Маркевича слово «правда» использовано 37 раз (вспомним финал «Дуэли» — «никто не знает настоящей правды»), герои размышляют о браке и отношениях женщины и мужчины вне брака, о Дарвине. Видимо, круг проблем, волновавших Чехова в связи с Маркевичем, отдаленно отзывался во время работы над «Дуэлью».
И наконец, совсем далекое сопоставление. Чеховский «Рассказ неизвестного человека» иногда рассматривают в контексте антинигилистического романа, одним из признанных создателей которого был именно Б. Маркевич. Однако этот рассказ — явное отталкивание от жанра, для которого характерны христианский пафос, идея государственности, прославление дворянства как опоры страны (Маркевич, например, видел в дворянских гнездах как очагах культуры и прогресса спасение страны, а потому его помещики добиваются успеха в личной жизни и общественной деятельности, ведя за собой «детей»), сатирическое начало, авантюрный сюжет и атмосфера готического романа (тайны)24. Чеховский рассказ принципиально противопоставлен традиции прочитанных им антинигилистических романов, в том числе в варианте Маркевича.
Чехов продолжил после короткого знакомства со странным стариком внутренний спор о литературе и правде. Так «тень Маркевича» осталась не только в Бабкине, но и в произведениях Чехова.
Литература
Альбов В. Два момента в развитии творчества Антона Павловича Чехова // Мир Божий. 1903. № 1. С. 84—115.
Амфитеатров А.В. Собр. соч.: В 37 т. Т. 22. СПб.: Просвещение, 1914. 372 с.
Андреевский С.А. Новая книжка рассказов Чехова // Новое время. 1895. № 6784. 17 янв.
Батюто А.И. Комментарии: И.С. Тургенев. Приложение. Новь // Тургенев И.С. Полн. собр. соч. и писем: В 30 т. Т. 9. М.: Наука, 1982. С. 564—573.
Венгеров С.А. Б. Маркевич // Венгеров С.А. Критико-биографический словарь русских писателей и ученых. Т. 1—6. 1889—1904. URL: http://az.lib.ru/w/wengerow_s_a/text_0560.shtml (дата обращения: 02.05.2023).
Ефимов А.С. Русский антинигилистический роман 1860—1870 гг. и готическая проза второй половины XVIII — первой половины XIX в.: Автореф. ... канд. филол. наук. Специальность 10.01.01 — русская литература. М., 2021. 25 с.
Зубков К.Ю. «Антинигилистический роман» как полемический конструкт радикальной критики // Вестник МГУ Серия 9. Филология. 2015. № 4. С. 122—140.
Маркевич Б. Бездна: роман. Ч. 2. М.: Университ. тип. (М. Каткова), 1883. URL: http://az.lib.ru/m/markewich_b_m/text_1880_bezdna2_oldorfo.shtml (дата обращения: 25.05.2023).
Маркевич Б. Бездна. Правдивая история. Ч. 3. XVII // Маркевич Б. Полн. собр. соч. Т. 10. СПб.: Тип. (бывшая) А.М. Котомина, 1885. URL: http://az.lib.ru/m/markewich_b_m/text_1880_bezdna3_oldorfo.shtml (дата обращения: 25.05.2023).
Маркевич Б.М. Марина из Алого-Рога. Современная быль (Посвящается графине Соф. Андр. Толстой) // Маркевич Б.М. Полн. собр. соч. Т. 3. СПб.: Тип. (бывшая) А.М. Котомина, 1885. URL: http://az.lib.ru/m/markewich_b_m/text_0030oldorfo.shtml (дата обращения: 25.05.2023).
Маркевич Б.М. Марина из Алого Рога // Русский вестник. 1873. № 1—3.
Маркевич Б.М. Письмо Гончарову И.А., 21 февраля 1882 г. С.-Петербург / Предисл. и публ. Е.Н. Петуховой // И.А. Гончаров. Новые материалы и исследования. М.: ИМЛИ РАН; Наследие, 2000. С. 572—573.
Маркевич Б.М. Повести и рассказы. Вып. 1. СПб.: Тип. т-ва «Общественная польза», 1883. 345 с.
Письма Б.М. Маркевича к графу А.К. Толстому, П.К. Щебальскому и другим. СПб.: Тип. т-ва «Общественная польза», 1888. 369 с.
Рейфилд Д. Жизнь Антона Чехова. М.: Азбука-Аттикус, 1997. 896 с.
Склейнис Б.А. Русский антинигилистический роман: генезис и жанровая специфика: Автореф. ... докт. филол. наук. Специальность 10.01.01 — Русская литература. Магадан, 2009. 39 с.
Тургенев И.С. Новь // Тургенев И. С. Полн. собр. соч. и писем: В 28 т. Соч.: В 15 т. Т. 12. М.; Л.: Наука, 1966. С. 5—300.
Ф.М. Достоевский. Антология жизни и творчества. URL: https://fedordostoevsky.ru/around/Markevich/ (дата обращения: 25.05.2023).
Чехов М.П. Вокруг Чехова. Встречи и впечатления // Вокруг Чехова. М.: Правда, 1990. С. 151—322.
Thorstensson V. The Dialog with Nihilism in Russian Polemical Novels of the 1860s — 1870s. A dissertation submitted in partial fulfillment of the requirements for the degree of Doctor of Philosophy (Slavic Languages and Literatures) at the University of Wisconsin-Madison, 2013. URL: https://www.academia.edu/22222606/The_Dialog_with_Nihilism_in_Russian_ Polemical_Novels_of_the_1860s_1870s (дата обращения: 25.05.2023).
Примечания
1. Чехов М.П. Вокруг Чехова. Встречи и впечатления // Вокруг Чехова. М.: Правда, 1990. С. 226, 231—233.
2. Рейфилд Д. Жизнь Антона Чехова. М.: Азбука-Аттикус, 1997. С. 80.
3. Венгеров С.А. Б. Маркевич // Венгеров С.А. Критико-биографический словарь русских писателей и ученых. Т. 1—6. 1889—1904. URL: http://az.lib.ru/w/wengerow_s_a/text_0560.shtml (дата обращения: 02.05.2023).
4. Там же.
5. Амфитеатров А.В. Собр. соч.: В 37 т. Т. 22. СПб.: Просвещение, 1914. С. 334.
6. Письма Б.М. Маркевича к графу А.К. Толстому, П.К. Щебальскому и другим. СПб.: Тип. т-ва «Общественная польза», 1888. С. 154.
7. Венгеров С.А. Б. Маркевич.
8. Русские ведомости. 1894. № 237. 28 авг. Включено в сборник «Повести и рассказы» (М., 1894; изд. 2-е. М., 1898).
9. Зубков К.Ю. «Антинигилистический роман» как полемический конструкт радикальной критики // Вестник МГУ Серия 9. Филология. 2015. № 4. С. 136—137.
10. См.: Thorstensson V. The Dialog with Nihilism in Russian Polemical Novels of the 1860s — 1870s. A dissertation submitted in partial fulfillment of the requirements for the degree of Doctor of Philosophy (Slavic Languages and Literatures) at the University of Wisconsin-Madison, 2013. URL: https://www.academia.edu/22222606/The_Dialog_with_Nihilism_in_Russian_Polemical_Novels_of_the_1860s_1870s (дата обращения: 02.05.2023).
11. Трудно сказать, знал ли Чехов об отношении Маркевича к Гончарову, хотя Маркевич, безусловно, рассказывал о своих знакомствах. В 1882 г., в связи с юбилеем Гончарова, Маркевич писал ему о намерении подарить экземпляр «Перелома», при этом подчеркивал, что считает себя его преемником, особенно в жанре антинигилистического романа. См.: Маркевич Б.М. Письмо Гончарову И.А., 21 февраля 1882 г. С.-Петербург / Предисл. и публ. Е.Н. Петуховой // И.А. Гончаров. Новые материалы и исследования. М.: ИМЛИ РАН; Наследие, 2000. С. 572—573.
12. Маркевич Б. Марина из Алого Рога. URL: http://az.lib.ru/m/markewich_b_m/text_0030oldorfo.shtml (дата обращения: 02.05.2023). Впервые напечатано: Русский Вестник. 1873. № 1—3.
13. Из заметки в Записной книжке: «Ресторан. Ведут либеральный разговор. Андрей Андреич, благодушный буржуа, вдруг заявляет: «А знаете, ведь и я когда-то был анархистом!» Все изумлены. А<ндрей> А<ндреич> рассказывает: суровый отец, ремесленное училище, которое открыли в уездном городе, увлекшись разговорами о профессион<альном> образовании, ничему там не учили и не знали, чему учить (ибо если всех жителей сделать сапожниками, то кто же будет сапоги заказывать?), его выгнали, отец тоже выгнал; пришлось поступить к помещику в младшие приказчики; стало досадно на богатых и сытых, и толстых; помещик сажал вишни, А<ндрей> А<ндреич> помогал ему, и вдруг пришло сильное желание отрубить лопатой белые полные пальцы, как бы нечаянно: и закрыв глаза, изо всей силы хватил лопатой, но попал мимо. Потом ушел, лес, тишина в поле, дождь, захотелось тепла, пошел к тетке, та напоила чаем с бубликами, и анархизм прошел» (XVII, 152).
14. Вдова Ф.М. Достоевского писала в связи с тем, что Маркевич случайно оказался при смерти ее мужа: «Зная Маркевича, я была уверена, что он не удержится, чтобы не описать последних минут жизни моего мужа, и искренне пожалела, зачем смерть любимого мною человека не произошла в тиши, наедине с сердечно преданными ему людьми. Опасения мои оправдались: я с грустью узнала назавтра, что Маркевич послал в «Московские ведомости» «художественное» описание происшедшего горестного события. Чрез два-три дня прочла и самую статью и многое в ней не узнала. Не узнала и себя в тех речах, которые я будто бы произносила, до того они мало соответствовали и моему характеру, и моему душевному настроению в те вечно печальные минуты». См.: Ф.М. Достоевский. Антология жизни и творчества. URL: https://fedordostoevsky.ru/around/Markevich/ (дата обращения: 02.05.2023).
15. Тургенев И.С. Новь // Тургенев И.С. Полн. собр. соч. и писем: В 28 т. Соч.: В 15 т. Т. 12. М.; Л.: Наука, 1966. С. 324. См. также: Батюто А.И. Комментарии: И.С. Тургенев. Приложение. Новь // Тургенев И.С. Полн. собр. соч. и писем: В 30 т. Т. 9. М.: Наука, 1982. С. 564—573.
16. Тургенев И.С. Новь // Тургенев И.С. Полн. собр. соч. и писем: В 28 т. Соч.: В 15 т. Т. 12. С. 38, 101, 176.
17. Андреевский С.А. Новая книжка рассказов Чехова // Новое время. 1895. № 6784. 17 янв.
18. Альбов В. Два момента в развитии творчества Антона Павловича Чехова // Мир Божий. 1903. № 1. С. 90.
19. Имеются в виду: Маркевич Б.М. Повести и рассказы. Вып. 1. СПб.: Тип. т-ва «Общественная польза», 1883. В первый выпуск вошли его очерки и рассказы, печатавшиеся с 1867 г. в разных изданиях под псевдонимами и без подписи: «Из Петербургской жизни», «Анекдотист, «Белокурая красавица», «По телеграфу», «Дуэлисты старых времен», «Домовладельческие типы», «Утро карьериста», «В окна», «Свободная душа», «Иван Сусанин у мирового», «В вагоне», «Цыганка Таня».
20. Письма Б.М. Маркевича к графу А.К. Толстому, П.К. Щебальскому и другим. С. 145.
21. Маркевич Б. Бездна: роман. Ч. 2. М.: Университет. тип. (М. Каткова), 1883. URL: http://az.lib.ru/m/markewich_b_m/text_1880_bezdna2_oldorfo.shtml (дата обращения: 02.05.2023).
22. Маркевич Б. Бездна. Правдивая история. Ч. 3. XVII // Маркевич Б. Полн. собр. соч. Т. 10. СПб.: Тип. (бывшая) А.М. Котомина, 1885. URL: http://az.lib.ru/m/markewich_b_m/text_1880_bezdna3_oldorfo.shtml (дата обращения: 02.05.2023).
23. Маркевич Б.М. Марина из Алого-Рога. Современная быль. (Посвящается графине Соф. Андр. Толстой) // Маркевич Б.М. Полн. собр. соч. Т. 3. СПб.: Тип. (бывшая) А.М. Котомина, 1885. С. 227. URL: http://az.lib.ru/m/markewich_b_m/text_0030oldorfo.shtml (дата обращения: 02.05.2023).
24. См.: Склейнис Г.А. Русский антинигилистический роман: генезис и жанровая специфика: Автореф. ... докт. филол. наук. Специальность 10.01.01 — Русская литература. Магадан, 2009; Ефимов А.С. Русский антинигилистический роман 1860—1870 гг. и готическая проза второй половины XVIII — первой половины XIX в.: Автореф. ... канд. филол. наук. Специальность 10.01.01 — русская литература. М., 2021.
Предыдущая страница | К оглавлению | Следующая страница |